Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи стр. 33
Просто сними.
Куба медлит, но через пару секунд отбрасывает штатив, кидается к камере и поднимает ее на плечо. Стена разверзается от пола до потолка, похотливо чмокнув. Изнутри алого зева дует ветер, сметая с тумбы бумаги.
– Душа Христова, освети меня! – кричит Куба. – Тело Христово, спаси меня!
Дыра ширится, окаймленная черными пузырями, она поедает бетон. Грандиозная пасть – или скорее врата – озаряет комнату багровым светом. Ветер неистовствует.
– Кровь Христова, напои меня!
Мартин смеется и чешет дулом револьвера висок.
– Кровь Левиафана, омой меня! – передразнивает он Кубу.
В пробоине между мирами мелькает высокая фигура. Сложно утверждать, но кажется, что у существа, идущего в комнату по туннелю, вытянутая морда овчарки, крылья и надкрылья, как у таракана, и тараканьи ноги вместо рук, и папская тиара на голове. Существо царственно движется к зрителям. Ветер усиливается. Теперь это настоящий ураган.
– В ранах Твоих сокрой меня! Надя! Родная!
За первым существом шагают… грядут… другие. Бесконечная процессия.
– Кто? – воет Куба. По наклону камеры видно, что ему сложно стоять прямо. – Кто это, Мартин?
– Распорядители! – кричит журналист и безумно хохочет. – Хозяева дома терпимости, трупный синод, повелители похоти и смерти!
Тумба катится прочь из кадра. Улетает телевизор. Кубу волочит к окну, мелькает трухлявая рама, раздается короткий вопль, камера несется в бездну, но не падает, зацепившись за что-то, и раскачивается маятником. Куба лежит на асфальте, изломанный и мертвый. Камера качается к соседнему зданию и снова обратно, чтобы мельком снять покойника. Со всех сторон к Кубе крадутся люди-куклы. Их морды запрокинуты, слепые глаза смотрят в объектив. Как мерзкие падальщики или плакальщицы, они окружают Кубу и кладут на него руки.
Картинка застывает. Камера резко взмывает в воздух, парит, показывая зрителю фасад многоквартирного дома, и плавно скользит к окну, из которого льется багровое свечение. Не нуждаясь больше в операторе, камера влетает в спальню, где на кровати совершенно голый Мартин сладострастно обнимает гигантского червя. Его руки погружаются в розовое желе плоти. Мартин кричит в экстазе и содрогается, закатывает глаза, изо рта текут слюни. Червь изгибает кольчатое тело. Камера совершает три оборота, снимая любовников со всех ракурсов, а потом грохается об стену, и за секунду до того, как эта нематологическая порнография заканчивается, крик наслаждения переходит в преисполненный ужаса вопль.
Туалет
Жене нравилось проводить время в деревне. Бабушкины пироги таяли во рту, ягод – хоть объешься, и рыба буквально в ведро запрыгивает, лишь удочку достань. С дедом всегда было весело. Его послушать, так духи живут на каждом пяточке. И в доме, и по полям и полянкам, свинарникам и курятникам. Попробуй всех запомнить! Дед помнил и заметки про них в газету писал, он же краевед. Про полуночниц и полудниц, банников и тех, кто дворами командует, и огородных, и межевых.
– А туалетные бывают? – спрашивала Женя, косясь на постройку с шиферной крышей. Кусты малины подпирали ее с боков. Была осень, последний день октября. Голые кусты враждебно топорщили стебли.
– Чего нет, того нет, – смеялся дед.
Если Жене и не хватало чего-то, то только унитаза. Не привыкла она к уличному туалету. Раньше за него бегала. Но сейчас стыдно, взрослая ведь.
Женя обожала сказки и сама их рассказывала бабе с дедом. Взяла с собой