Кириньяга. Килиманджаро стр. 366
Я забеспокоился, увидев вашу машину. Вы ведь из города? Что он там делал?
– Мавензи обратился ко мне за советом, – начал я осторожно и, раз уж мы оба говорили по-английски, протянул руку для пожатия. – Я Дэвид оле Сайтоти.
– Я Сэмюэль, – ответил он.
– Просто Сэмюэль?
– Сэмюэля будет достаточно. Какого именно совета просил у вас Мавензи?
– Он обратился ко мне за советом как к историку, – объяснил я.
Он кивнул:
– Я так и подумал. Ну что ж, давайте пройдемся и побеседуем. Не стоит обсуждать это в присутствии детей.
Он пошел к стаду, и я присоединился.
– Это ведь насчет церемонии обрезания, не так ли? – спросил Сэмюэль.
– Да, – ответил я.
– Он утверждает, что я жестокий бессердечный человек и ненастоящий масаи?
– О нет, Сэмюэль, – ответил я, – напротив, он крайне уважительно отзывается о вас.
– Правда? – удивился он. – Какая неожиданность. Я-то знаю, чего ему это стоило.
– Тогда почему бы не позволить ему обрезаться? – спросил я.
– У меня на то свои причины.
– Вероятно, вам лучше будет поделиться ими со мной, – предложил я.
– Вы историк, – бросил он. – Вы сюда приехали по просьбе Мавензи и как его защитник. Вы будете рассказывать мне, что обрезание – традиционный для масаев обряд перехода во взрослую жизнь, что его практиковали тысячелетиями и что я опозорю мальчишку, если не разрешу ему его пройти.
– Вы о нем заботитесь? – спросил я.
– Я люблю его так, словно он мой родной сын, – сказал Сэмюэль.
– Тогда почему вы отказываете ему в обряде взросления?
– Это варварский и жестокий обычай! – выплюнул Сэмюэль.
– Тем не менее вы сами обрезаны, – возразил я.
– Да.
– И вам это не причинило вреда.
– Не причинило.
– Тогда почему?..
Он долго размышлял над ответом. Потом остановился и развернулся ко мне.
– Мать Мавензи – не первая моя жена, – начал он. – Моя первая супруга умерла, но прежде, чем это случилось, у нас был сын. Он был очень похож на Мавензи: смелый и умный мальчик. И, как Мавензи, он крайне гордился тем, что он масаи, весьма почитая наши обычаи.
– Включая обрезание? – спросил я.
– Включая обрезание, – ответил Сэмюэль.
– Он, вероятно, сейчас уже молодой человек, – произнес я, раздумывая, куда клонит собеседник. – Он живет на Килиманджаро?
– Он умер, – сказал Сэмюэль, и я увидел боль на его лице. – Он умер от инфекции, которую ему занесли во время церемонии обрезания. В тот день я отказался от всех своих имен, кроме Сэмюэля. Я снял красное одеяние, начал отращивать волосы и поклялся, что никого из детей своих больше никогда не позволю обрезáть.
– Понимаю, – сказал я.
– Это жестокий обычай, – продолжил он. – У нас есть больницы со стерильными инструментами, одноразовые перчатки для хирургов и медсестер, антисептики для всех предметов в здании. И тем не менее меня обрезáли, когда я стоял по колено в грязном потоке, ножом, которым перед тем иссекали крайнюю плоть всем моим одногодкам, и на лезвии еще не высохла их кровь. Я знал, что масаи не вправе выказывать боль, и стоял недвижим, как статуя, несмотря на мучения. Я не представлял себе побочных эффектов от церемонии. Я очень гордился собой, как спустя много лет – гордился тем, что теперь настал черед моего сына пройти ритуал. Когда он заболел, я отвел его к лайбони