Ключъ стр. 146
же секунду Муся инстинктомъ почувствовала, что поступила неосторожно. Ея послeднiя слова встревожили Клервилля. Онъ смущенно объяснилъ, что, въ такомъ случаe, ему, какъ иностранному офицеру и гостю въ Россiи, лучше было бы не идти. Муся заговорила быстро и сбивчиво, забывъ о модуляцiяхъ голоса. Она объяснила Клервиллю, что никакого политическаго характера банкетъ, конечно, имeть не будетъ:
-- Вы догадываетесь, что иначе я бы васъ и не приглашала... Я прекрасно понимаю, что вы не можете участвовать въ нашихъ политическихъ манифестацiяхъ... Нeтъ, будьте совершенно спокойны, Вивiанъ, я ручаюсь вамъ,-- говорила она, съ наслажденьемъ называя его по имени. _ Нeтъ, вы должны, должны прiйти... Впрочемъ, можетъ быть, вы просто не хотите?.. Тогда я, конечно, не настаиваю, если вамъ скучно?.. {343}
Клервилль сказалъ, что будетъ непремeнно, и просилъ посадить его рядомъ съ ней.
-- Я плохо говорю по русски и мнe такъ, такъ хочется сидeть съ вами...
Муся обeщала исполнить его желанiе, "если только будетъ какая-нибудь возможность".
Они простились, чувствуя съ волненiемъ, какъ ихъ сблизилъ этотъ ночной разговоръ по телефону. Муся положила ручку аппарата, встала и прошлась по комнатe. Счастье заливало, переполняло ея душу. Ей казалось, что никакiя описывавшiяся въ романахъ ivresses не могли бы ей доставить большаго наслажденiя, чeмъ этотъ незначительный разговоръ, при которомъ ничего не было сказано. Муся подошла къ пiанино и почти безсознательно, какъ въ тотъ вечеръ знакомства съ Клервиллемъ и Брауномъ (почему-то она вспомнила и о немъ), взяла нeсколько аккордовъ, чуть слышно повторяя слова: "E voi -- o fiori -- dall' olezzo sottile -- vi faccia -- tutti -- aprire -- la mia man maledetta!.."
Майоръ Клервилль весь этотъ вечеръ провелъ у себя въ номерe за чтенiемъ "Братьевъ Карамазовыхъ", иногда отрываясь отъ книги, чтобъ закурить свою Gold Flake. Въ комнатe было тепло, однако радiаторъ не замeнялъ настоящаго жарко растопленнаго камина. Удобствъ жизни, того, что иностранцы называли комфортомъ и считали достоянiемъ Англiи, въ
Петербургe было, пожалуй, больше, чeмъ въ Лондонe. Но уюта, спокойствiя не было вовсе, какъ не было ихъ въ этой необыкновенной, мучительной книгe.
Клервилль читалъ Достоевскаго и прежде, до войны: въ томъ кругу, въ которомъ онъ жилъ, это съ нeкоторыхъ поръ было обязательно. Онъ и выполнилъ долгъ, какъ раньше, въ школe, прочелъ {344} Шекспира: съ тeмъ, чтобы навсегда отдeлаться и запомнить наиболeе знаменитыя фразы. Къ жизни Клервилля Достоевскiй никакого отношенiя имeть не могъ. Многое въ его книгахъ было непонятно Клервиллю; кое-что казалось ему невозможнымъ и неприличнымъ. Нацiональный англiйскiй писатель не избралъ бы героемъ убiйцу, героиней проститутку; студентъ Оксфордскаго университета не могъ бы убить старуху-процентщицу, да еще ради нeсколькихъ фунтовъ стерлинговъ. Клервилль былъ уменъ, получилъ хорошее образованiе, немало видeлъ на своемъ вeку и зналъ, что жизнь не совсeмъ такова, какою она описана въ любимыхъ англiйскихъ книгахъ. Но все же для него убiйцы и грабители составляли достоянiе "детективныхъ" романовъ,-- тамъ онъ ихъ принималъ охотно. Достоевскiй защищалъ дeло униженныхъ и оскорбленныхъ,-- Клервилль искренно этому сочувствовалъ и не видeлъ въ этомъ особенности русскаго писателя: такова была традицiя Диккенса. Самъ Клервилль, кромe профессiональной своей работы, кромe увлеченiя спортомъ и искусствомъ, интересовался общественными вопросами и даже спецiально изучалъ дeло внeшкольнаго образованiя. Онъ понималъ, что можно быть недовольнымъ