Клуб кладоискателей стр. 140
мне хотелось умереть в одиночестве, и на тебе! Две плаксы на мою голову. А ну кончай реветь! — хотел он приказать командным голосом, но не рассчитал свои силы, которые все иссякали с каждым вдохом, потому вышло хрипло и неразборчиво. Но мы, как ни странно, поняли и начали было успокаиваться, как вдруг он, прокашлявшись, продолжил «утешать»: — Зачем вам жить-то? Через пару лет вас обрюхатит какой-нибудь проходимец, а потом смоется. В лучшем случае вы тут же наложите на себя руки. В худшем же — пойдете на аборт. А доктора вас так почистят, что потом не то что о детях, даже о мужиках думать не сможете! И скончаетесь старыми, никому не нужными развалинами в полном одиночестве. Еще страшнее, если оставите ребенка. Дети — это ад! Маленький ребенок мешает спать по ночам. А днем-то вообще не до сна: ему надо готовить, его надо кормить с ложечки, стирать пеленки, задницу ему подтирать. А он вопит беспрестанно, вопит, а вы понять не можете, что его не устраивает. Жуть одна. А когда он вырастет — тут уж вообще вешайся! На все попытки проявить заботу о любимом чаде, он будет посылать вас на три буквы. Хорошенькое будущее, да? А потом он зарежет кого-нибудь по пьянке, и посадят его. А вам в глаза другим людям станет стыдно смотреть. И носить будете ему передачки долгие нудные годы, пока не сдохнете. Если не зарежет, то просто сопьется, продав перед этим все-все, что было нажито вашим непосильным трудом, все, что найдет в квартире. А после — и саму квартиру. И вас вместе с ней. Сам помрет на помойке, будучи бомжом.
— У меня дочка будет, — всхлипывая, сообщила веселому мужику Юля.
— Тем паче. Пойдет по твоим стопам. Обрюхатится и в лучшем случае наложит на себя руки. В худшем — см. выше.
— Да вы самый ярый циник, которого я встречала в своей уже окончившейся жизни!
— А ты дура романтичная. Где она, романтика-то? Нет ее. Кругом — деньги, деньги. И смерть.
— Вот ужас.
— А я и говорю. В таком мире мы живем. Жить-то зачем тогда?
— Вы умеете успокаивать, — пожурила его я, не кривя душой. — Мне и вправду после этого рассказа жить расхотелось.
Мы плакали еще два часа подряд, затем нам это занятие надоело. К жажде прибавился еще и голод. Нет, три дня я, по-моему, такими темпами не протяну.
— Кать! — игриво позвала меня подруга. — Темнота, пустота, тишина… Давай, что ли?
Я сначала хотела с горя согласиться, затем вспомнила об Алехине.
— Нет, Юль. Мы его напугаем. Пожалей человека, три недели в темноте, без общества, к тому же раненый. Он и так уже о смерти думать не перестает, а если мы начнем — он станет на нее молиться. Как на избавление.
— Эй, вы что там удумали? — всерьез забеспокоился Алехин.
— Федор, — приступила Юлька к прелюдии, — а вы знаете Лермонтова?
— Лермонтова?! Кто ж его не знает?! Да и при чем здесь он? Вы хотите сказать, что он придет и спасет нас? Не переживайте, через три дня вы сами напрямик к нему отправитесь.
— Да нет же, я имела в виду — наизусть знаете?
— Ах, это. Нет. У меня по литературе всегда «пара» была.