Клубника со сливками стр. 101
не представляла, как реагировать на его слова, потом спросила:
– А зачем Анечка разыскивает письмо?
– Это не имеет никакого значения. Этому письму вообще незачем существовать, – зло сказал Егоров и разорвал его в мелкие клочья.
– Ты не хочешь мне сказать?
– Я вообще не хочу об этом говорить! В принципе не хочу!
– Разве между любящими людьми… если они, конечно, любящие, могут быть какие-то секреты? – обиженно спросила Римма.
– Это чужой секрет… – ответил Егоров и уткнулся лицом в подушку.
* * *Анна Михайловна Паранина сидела на низком диванчике, обитом леопардовым велюром, и пила липовый чай. Не аптечное сено, а настоящий, золотой, с той старой кудрявой липы, которую посадила у крыльца их деревенского дома еще ее прабабка. Запасы прошлогоднего липового цвета уже кончаются. Значит, пора наведаться в Мышкино. Дом-то родители ей, единственной своей дочке, оставили. Ветшает он без хозяина. Да и липа скоро зацветет. Совсем уж тепло на улице.
На Анне Михайловне был цветастый халат из плотного шелка с атласным синим воротником апаш и поясом с кистями. Густые седые волосы она уложила не косой в виде короны, а красивым узлом-восьмеркой. Косметикой Анна Михайловна и в молодости не пользовалась, а теперь и подавно незачем. Юная Анечка была клубнично-сливочной, шестидесятилетняя Анна Михайловна – серебристо-голубой.
Напротив нее в кресле с такой же пятнистой обивкой сидела молодая женщина и тянула чернущий горький кофе, без остановки заедая его конфетами, из которых брызгал на ее блестящие губы желтый прозрачный ликер. Слизнув с нижней губы горьковато-сладкие капли, женщина сказала:
– Вы напрасно волнуетесь, Анна Михайловна. Все три дела у меня в сумке. Могу вам отдать, если хотите… Зря я вам рассказала, честное слово. Промолчала бы, и все шло бы своим чередом.
– Неужели ты не понимаешь, что надо быть в три… нет!… в десять раз осторожнее! И где гарантии, что этот твой… как его… Маретин… отступился навсегда?
– Конечно, навсегда. Как же вы не понимаете?! Иначе ведь ненаглядная Риммочка его возненавидит…
– Зря ты мне, Полина, сразу все не рассказала. Возможно, что расклад был бы другим… А теперь, насколько я знаю, у этой Риммочки опять любовь-морковь с Юрой. И как же все это вынесет твой Маретин?
– Как-как… Никак… Утрется… Я же выношу как-то…
У Полины задрожала нижняя губа, все еще вымазанная густым ликером.
– Ну-ну! Девочка моя! – проворковала Анна Михайловна. – Ну возьми же себя в руки! Можно подумать, что на улицах Петербурга мало мужчин. Да ты любого купить можешь с потрохами!
– Я Игоря люблю… Вам не понять…
– Где уж мне… – усмехнулась бывшая Анечка и положила в
рот конфетку. Нёбо неприятно обожгло ликером. И как они это едят? За столько лет в городе она так и не привыкла ни к шоколаду, ни к алкоголю. То ли дело мед! Особенно сотовый!
Анна Михайловна подвинула коробку с конфетами поближе к Полине и спросила:
– Ну, а что Никита Николаевич?
– Следствие по его делу началось. Думаю, что посадят надолго.
– Документы подлинные?
– Обижаете, Анна Михайловна, – улыбнулась Полина, отвлекшись от печальных дум об Игоре. – У нас огромный опыт.
– Смотри, милая, чтобы не нашелся кто-нибудь похитрее тебя, вроде этого… ну… ладно-ладно… – она отмахнулась от Хижняк, у которой опять покраснел нос, – …не будем о нем, провались