Кольцо зла стр. 2
паслось стадо.
– Пронька, – помахав рукой мужикам – те увидали, боярина, поклонились в пояс, однако работу не прекратили, весной день год кормит, – Иван обернулся к служке. – А ну-ка, что там Колумелла-римлянин про сев пишет?
Отрок вдруг покраснел, сконфузился:
– Каюсь, вчерась не прочел, батюшка! Не до того было – с боярышней на луга ходили, песни петь.
– Так она ж не с тобой ходила, с девками, – удивился Иван.
– Так и нас, служек, взяла… Нечего, сказала, в этакой день в избе сидеть.
– А что за день вчера был?
– Так Федот-овсянник же! Как раз пора овес сеять.
– Ну да, ну да, – пряча усмешку, покивал Раничев. – У вас, почитай, каждый день праздник. Как там говорят, про Федота-то?
– А разное, – Пронька засмеялся. – Говорят, придет Федот – последний дуб листы развернет, коли на святого Федота на дубу макушка с опушкой, будешь мерять овес кадушкой, а еще…
– Ладно, ладно, охолонь, – Иван махнул рукой, и отрок послушно замолк. – А Колумеллу ты зря не читал!
– Так батюшка! Я ж и без этого римлянина все по хозяйству знаю, да как и любой наш мужик, – моргнув, зачастил отрок. – Береза распускается – пора овес сеять, яблони цветут – сей просо, ну а коли можжевельник зацвел, можно и ячмень в землицу бросать.
– Вижу, знаешь… – усмехнулся
Раничев, но не отстал. – А удобрения? Про то ведь у Колумеллы много написано.
Пронька закусил губу, немного подумал и выпалил, почти не делая пауз между словами:
– Самолучший навоз – коровий, овечий, козий, лучше всего повыдержать его годик, а уж потом на поля – на десятину сорок возов, а на ячмень, коноплю, пшеницу – и куда поболе. На снег навоз класть не стоит – вымерзнет, да и сорняки пойдут, метлики. Окромя навоза еще можно золу в землицу бросать, ил да перегной лесной.
– Вижу, вижу, знаешь, – Иван кивнул. – Однако римлянина я тебя читать и переводить заставлю не только из-за хозяйства… Язык, язык учи, латынь – она многого стоит, в любом чужеземном царстве-государстве тебя поймут, пойми, мне глупые да ленивые слуги без надобности, а не будешь учить – в деревню отправлю.
Отрок бросился боярину в ноги:
– Не надо в деревню, батюшка! Лучше высечь вели.
– И велю, коль лениться будешь… Ладно, не реви. Пошли, не будем мешать пахарям – в Чернохватово, к Захару съездим. Песни-то какие вчера пели?
– Боярышни любимые – она и запевала…
Иван вскочил в седло, обернулся:
– Ну-ка, спой, все веселей ехать.
– Клен ты мой опавший, – неожиданно чистым высоким голосом начал отрок. – Клен заледенелый…
– Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой? – с удовольствием подпел Раничев, и вот уже затянули громко, на два голоса:
Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.
Иван перестал петь, слушая, как чистый отроческий голос, отражаясь эхом в березовой рощице, разносится над рекой, над полями и лугом. Хорошая была песня. Раничев задумался – интересно, и где ее выучила Евдокся – законная супружница и мать его детей, боярышня из древнего рода? Наверное, в тысяча девятьсот сорок девятом году – где уж больше? Хотя, а пели ли тогда Есенина? Наверное, пели… В пионерском лагере – вряд ли, а вот там, на дальней, затерянной в густых лесах ферме,