Колесо Перепёлкина стр. 16
и мама — раза три, не больше. Но в самые напряженные моменты мама заявляла, что уедет к тете. Просто больше ехать было не к кому.
— Да, живите, как хотите, — жалобно повторила мама. — А я завтра же… Нет, почему завтра? Сегодня же. Сейчас…
Вася понимал, что никуда она не уедет. По крайней мере, сейчас. Как это — не уволившись с работы, не заказав заранее билеты (дорога-то ого-го какая дальняя, с пересадками). И папа это понимал. И все-таки папа сделался каким-то потерянным. Стал искать в нагрудном кармане очки, которые надевал в самых редких случаях. Друг на друга родители не смотрели. Васе стало горько жаль их обоих. И себя. Вернее, это была смесь жалости и злости на нелепую жизнь. Вася откинулся к стенке, вдавил в мохнатый плед кулаки.
— Ну, хватит вам! Ну, ладно! Если вам так надо, поднимусь я по этой проклятой лестнице! Только не ругайтесь вы ради Бога! Ну, по-жа-луй-ста…
На следующий день мама с утра отпросилась с работы. Видно, боялась оставлять Васю одного. Сказала, что принесла ему домашние задания, специально звонила из своей конторы Полине Аркадьевне, чтобы узнать их (ведь вчера-то Вася не был на занятиях).
— Полина Аркадьевна сказала, чтобы ты не волновался и не переживал…
Вася только плечом повел.
Мама осторожно смотрела, как он готовит уроки. Осторожно попросила помочь вымыть посуду. Она вела себя так, словно хотела погладить Васю по голове и не решалась.
Вася решал задачу и примеры, писал упражнение старательно и молча. Так же молча, со сжатыми губами, вымыл три тарелки и два стакана.
Мама приготовила для него вместо рубашки «сафари» белую сорочку с черным галстучком — чтобы он выглядел больше «по-гимназически», хотя и без формы.
«Как для приношения в жертву», — подумал Вася. Он видел историческую передачу про древнюю Америку, там пленников, назначенных для убийства на алтаре, обряжали в роскошные одежды.
Но маме Вася ничего не сказал.
— Почему ты все время молчишь?
— А что говорить?
— Помни, ты дал мне и папе слово сегодня не спорить с Валерьяном Валерьяновичем и делать все, что он скажет.
— Я дал слово, что поднимусь по этой проклятой лестнице.
— И без капризов…
— Без… Совершенно молча.
— Ох, до чего же ты трудный человек… Иди, почисти штаны. Где ты вчера успел их так потрепать?
— В Африке, — буркнул Вася.
В коридоре он охлопывал штаны свернутой газетой и думал, что, может быть, завуч уже забыл про второклассника Перепёлкина и его оставят в покое.
Вверх и вниз…Сначала казалось, что и правда оставят. Перед занятиями никто ничего Васе не сказал, только Шурик Кочкин спросил:
— Почему тебя вчера не было?
— Горло болело… — Оно ведь и правда вчера болело. Вернее в нем царапало, от слез…
Четыре урока прошли нормально, а на математике Вася даже получил четверку за решенный на доске пример. И он совсем уже успокоился. Ведь урок-то последний! Вот-вот раздастся звонок и можно будет помчаться домой… Но за минуту до звонка Полина Аркадьевна, глядя поверх голов, сухо сказала:
— После урока никто не разбегается. Все берем свои вещи и организованно идем на первый этаж, будет линейка вторых и третьих классов.
У Васи что-то ухнуло под сердцем и обмякло все тело.
«Не пойду!»
«Ты же слово дал…»
«Так не договаривались, чтобы при всех!»
«Никак не договаривались. А слово дал. Упрешься — еще хуже будет…»
«Куда уж хуже-то! Все будут глядеть…»
«Да может, линейка-то не из-за тебя…»
Но последняя мысль была такая слабенькая, что и не надежда, а так…
Второклассники вереницей пошли по коридору второго этажа, вниз по лестнице. Вася двигался на жидких ногах, будто на казнь.
На первом этаже уже стояли пестро-клетчатыми шеренгами лицом к лицу два третьих класса и второй «Б». Второй «А» в две линии пристроили рядом. Вася оказался во второй шеренге. Но от этого было не легче.
— А для чего нас построили-то? — шепнул Васе Шурик Кочкин. Он ничего не знал, конечно. Вася закусил губу.
Учительницы во главе своих классов стояли молча и важно, как генералы. Чего-то ждали. Наконец по левой лестнице сошел в нижний коридор завуч Валерьян Валерьянович. Тоже с генеральским достоинством (хотя и тощий). Остановился в начале шеренг. Его черная гладкая прическа блестела, как туфли.
— Дети, — сказал Валерьян Валерьянович громко, но мягко. — На улице прекрасная погода, и можно гулять, играть и радоваться близким каникулам.