Короче, Пушкин стр. 18
с собой поэта на Кавказ и поехать туда через Мариуполь. Обычно Пушкин, коротко постригшись, надевал то ермолку, то “молдаванскую шапочку”, феску; скорей всего, так было и на этот раз. Колоритнее он будет выглядеть только на святогорской ярмарке в ситцевой алой рубахе.
Вместо скучной службы – беззаботное путешествие, вместо разговоров с чиновниками – общение с суровым умным генералом, его дочерьми, особенно тесно с Марией, и сыновьями. Сначала с младшим, Николаем, который увлек его Байроном, затем со старшим, Александром, в основном про бессмысленность жизни. Оба – люди из яркой легенды (в которую сам Пушкин верил, хотя генерал ее не подтверждал), будто бы в сражении с войсками маршала Даву Николай Николаевич повел за собой одиннадцатилетнего Николая и шестнадцатилетнего Александра, и они лишь чудом уцелели.
Хорошее время: внутренний покой совпадает с творческим подъемом, поэт находится в согласии с собой, вокруг друзья и южная природа. Серо-синее море, высокое южное небо. По пути из Феодосии в Гурзуф Пушкин сочинил элегию “Погасло дневное светило” и начал отчасти придумывать, отчасти достраивать литературный миф, который соблазнит лучших филологов:
Я вспомнил прежних лет безумную любовь,
И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило,
Желаний и надежд томительный обман…
Кто будет искать черты “утаенной любви” в образе внучки Суворова, Марии Аркадьевны Голицыной, похожей на хорошенького пуделька, кто сочтет “утаенной любовью” строгую жену Карамзина, кто – Софию Потоцкую, вольнолюбивую дочь красавицы-фанариотки, кто справедливо укажет на то, что на Потоцкую положил глаз Вяземский, а Пушкин только ему сочувствовал, кто назначит на эту роль Марию Раевскую, будущую жену декабриста Волконского, за которым та поедет в Сибирь. И у всех были равные основания – и равное отсутствие причин.
Внутренний лирический сюжет и слепящее чувство не одно и то же; Пушкин, когда ему было нужно, умел зашифровать реальные биографические обстоятельства, а когда необходимо – их придумать. Но в данном случае конкретное имя вообще неважно. А важен колеблющийся ритм, отблески гаснущих чувств, переживание любви как таковой. И полная свобода от давления друзей и власти: в отличие от политических программ, любовную повестку дня ему не диктовали.
…Но прежних сердца ран,
Глубоких ран любви, ничто не излечило…
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан…
В сентябре, никуда не спеша, он наконец-то прибыл к месту службы в Кишинев, а уже в ноябре выдвинулся в Каменку, имение Давыдовых. Отсюда в Киев, на “контракты”. Приятно, вольготно, легко… Но все эти сюжетцы попадают в рамки краткой биографии только по одной причине. Точнее, по двум. Во-первых, это повод восхититься Инзовым, который терпит бесконечные отсрочки, принимает объяснительные, отбивает молодого шалопая от претензий министра Каподистрии, а на запрос генерал-адъютанта Волконского (брата обиженной фрейлины), не масон ли Пушкин, с масонской прямотой отвечает, что в Бессарабии вообще нет лож. Что, кстати, правда: при самом же Инзове и закрылась последняя, “Овидий”; Пушкин успел в нее вступить, но главное, что ему досталось от масонства, – черные тетради амбарного размера, в которых он любил писать. Во-вторых, время южной ссылки – период, когда разрастаются тайные общества, а заговорщики готовятся к реальным действиям. И поездка с Раевскими имеет к этому прямое отношение.
Конспективно дело обстояло так.
В январе 1821-го умеренный “Союз