Короче, Пушкин стр. 16
мысль какую хочешь”) тексты: оду “Вольность” и стихотворение “Деревня” с его мечтами об отмене крепостного права (“И рабство, падшее по манию царя”). Тургенев остался доволен, потому что оценил умеренность поэта.
И в это же самое время Петру Яковлевичу Чаадаеву Пушкин обещает победу над самовластьем, на обломках которого “напишут наши имена”. Молодому офицеру, начинающему философу и несостоявшемуся революционеру в эти годы ближе радикальные идеи. Тургенева не призывают к революции, а Чаадаева – к реформам. С каждым из наставников беседуют на его языке. И все время меняют регистры.
Обращаясь к Чаадаеву, Пушкин вскипает. Возвращаясь к Тургеневу, становится хладнокровным. А в послании “<К Н.Я. > Плюсковой” увлеченно повторяет разговоры с будущим декабристом Фёдором Глинкой о перевороте в пользу императрицы Елизаветы Алексеевны – был такой странный план у некоторых декабристов.
…Я, вдохновенный Аполлоном,
Елисавету втайне пел. <..>
Я пел на троне добродетель
С ее приветною красой.
Глинка – добродушный патриот, героический участник Отечественной войны, наивный политический мыслитель. Но симпатичный собеседник, которого терять не хочется. Ради него Пушкин тоже готов быть наивным, говорить на сентиментальном языке. Как ради дружбы с Тургеневым – на языке умеренного пафоса. А ради Чаадаева – на языке призыва:
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Стихи по смыслу полностью противоречат оде “Вольность”: никакого прославления Закона и надежды на покой народов; самовластье будет уничтожено, и точка. А слова как будто взяты из готового набора, как стилистика “Вольности” – напрокат у гражданской лирики и публицистики, от Радищева до Тургенева.
Позже Пушкин включит в эссе “Отрывок из письма к Д.” стихотворный фрагмент:
Чадаев, помнишь ли былое?
Давно ль с восторгом молодым
Я мыслил имя роковое
Предать развалинам иным?
Но в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень и тишина,
И в умиленье вдохновенном,
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена.
То, что было сказано с пафосом, теперь произносится с иронией. Чаадаеву было обещано, что потомки напишут “наши имена” на “обломках самовластья”, – теперь поэт сам пишет их “на камне, дружбой освященном”. Причем пишет не в революционном порыве, а в “умиленье вдохновенном”; лень и тишина в нем и вокруг него. Он проводит стилистическую границу: вот как пишу я, когда говорю от себя, а вот как я писал, когда говорил от Чаадаева. Завострять заимствованные мысли – сколько угодно; обслуживать чужие взгляды – никогда. Так в незавершенной повести “Египетские ночи” (1835) импровизатор подхватывает предложенную публикой тему, но остается полностью свободным: “толпа не имеет права управлять его вдохновением”.
В итоге Пушкин, как сказано в послании апостола, “ для… сделался всем…”. И следовал законам, “над собою признанным”: всех
поэзия просторнее политики;
“как” для нее важнее, чем “кто” и “о чем”;
подхватывать чужие мысли и слова – правильно;
но только если ты подхватываешь сам, по доброй воле, не следуя партийным установкам.
Хорошо для стихов? Значит, годится для общества. Нет? Тем хуже для политики. Наставники не знали про “чужое слово” и были пока что довольны, но потом придет разочарование. Пушкин стал самим собой, далеким от