Библиотека

Короче, Пушкин стр. 20

Размер шрифта
-
+
Тема

лидер греков-этеристов однорукий генерал Ипсиланти, с которым Пушкин был лично знаком, перешел через реку Прут, в Валахию, находившуюся под властью турок, и возглавил восстание. Пушкин сочиняет восторженную элегию, в которой воспоминание о Гекторе встречается с сиюминутным грекофильством: “Гречанка верная! не плачь, – он пал героем…” Появился шанс отожествить себя с восставшими эллинами, как Байрон сравнивал себя с албанцами. Но греки быстро Пушкина разочаровали – он был слишком умен и презрителен, чтобы восторгаться сбродом, а байроновского упрямства (прекрасно видим, с кем имеем дело, но поэтизируем напропалую) ему не хватало.

“…толпа трусливой сволочи, воров и бродяг, которые не могли выдержать даже первого огня дрянных турецких стрелков, составила бы забавный отряд в армии графа Витгенштейна. Что касается офицеров, то они еще хуже солдат. Мы видели этих новых Леонидов на улицах Одессы и Кишинева – со многими из них лично знакомы, мы можем удостоверить их полное ничтожество – они умудрились быть болванами даже в такую минуту, когда их рассказы должны были интересовать всякого европейца – ни малейшего понятия о военном деле, никакого представления о чести, никакого энтузиазма” (черновое письмо В.Л. Давыдову, июнь 1823 – июль 1824, по-французски).

В одном из писем Пушкин наставляет брата Льва: думай о людях как можно хуже, не смотри на них изнутри своего доброго сердца; друзьям лучше не верить, а женщин следует любить как можно меньше, если хочешь, чтобы они любили тебя как можно больше. В нем, конечно, говорит обида – Дельвиг не пишет, одноглазый переводчик “Илиады” Гнедич чаще молчит, но еще важнее, что ему не доверяют заговорщики. Приезжают побеседовать, прощупать почву, но не делают шага навстречу.

Возможно, самое ревнивое чувство вызвали у Пушкина кишиневские беседы с Павлом Пестелем.

Нарушим правила хорошего биографического тона. Вместо настоящих документов процитируем стихи Давида Самойлова о (предположительно) первой из этих бесед – “Пестель, поэт и Анна”. Случилась встреча 9 апреля 1821 года; после нее поэт записал о Пестеле: “умный человек во всем смысле этого слова”.

Самойловский Пестель, как Тургенев, Рылеев, Орлов и другие, недоволен безответственностью Пушкина. А в то же время делает заходы, размышляя, как можно поэта использовать: в общество принимать нельзя, но почему бы не вовлечь его талант? И относится к нему педагогически: “…конечно, расцветет / Его талант, при должном направленье…”. Кто даст это “должное направленье”? Нетрудно догадаться.

А Пушкин размышляет о Пестеле: “Он весьма умен / И крепок духом. Видно, метит в Бруты. / Но времена для брутов слишком круты. / И не из брутов ли Наполеон?” Но прислушивается не к заговорщику, а к молдаванской девушке Анне, которая поет во дворе. Пестель Анну как бы и не слышит, он поглощен своей серьезностью, как будет ею поглощен Сальери, герой маленькой трагедии “Моцарт и Сальери” (1830). А Пушкин доверяет жизни и ее потоку. Так будет вести себя беззаботный Моцарт, который восхищен талантом «скрыпача», хотя тот наверняка фальшивит. Главное, что он лишен мертвящего начала:

Не умолкая распевала Анна.

И пахнул двор соседа-молдавана

Бараньей шкурой, хлевом и вином.

День наполнялся нежной синевой,

Как ведра из бездонного колодца.

И голос был высок: вот-вот сорвется.

А Пушкин думал: “Анна! Боже мой!”

Для Пестеля пение – фон, для Пушкина – суть. Для Сальери

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.