Короче, Пушкин стр. 193
потому, что Пушкину, Оресту Сомову и Дельвигу не разрешили освещать политику и они проиграли Булгарину. Но только отчасти. Публике были непонятны пушкинские поэтические, этические, тематические решения.
Так, в мае 1830-го он напечатал в “Литературной газете” одну из лучших своих исторических элегий “К вельможе”, посвященную Николаю Юсупову, владельцу имения Архангельское. Сибарит, крепостник, сенатор, директор Оружейной палаты, богатейший московский аристократ, остроумный собеседник, Юсупов был известен не научными открытиями или политической карьерой, не творческими порывами или военными подвигами, а оргиями и “почти патологическим сладострастием” по выражению Вацуро. В доме хранились портреты трех сотен его любовниц; “кордебалет” по знаку хозяина сбрасывал одежды; при этом экономили на всем, топили печи опилками, из-за чего случился масштабный пожар. И, разумеется, секли провинившихся.
И вот такого-то героя Пушкин предложил своим читателям – не ради сатирического осмеяния, а почти любуясь “союзом ума и фурий” (пародия на “союз меча и лиры” в “Годунове”). И восхищаясь переменами судьбы: тут и Вольтер, и стихи Бомарше, Юсупову посвященные, и очистительная революция… Реакция публики оказалась предсказуемо-возмущенной? Почему Юсупов? Почему не адмирал Мордвинов или хотя бы Шишков?
Но Пушкин не пишет портрет (он соглашался, что Юсупов пуст) – он сочиняет образ. Ему нужен не деятель, не вершитель судеб, а самодостаточный русский барин, который прожил жизнь “по прихоти”, а не по приказу; его биография – набор впечатлений, а не свершений. Чины и награды доставались вельможе не по заслугам, а по законам судьбы. Ему оставалось только наблюдать.
Ты понял жизни цель: счастливый человек,
Для жизни ты живешь.
Отыгрывая формулу “Цель поэзии – поэзия”, Пушкин говорит об искусстве жить для жизни. Сам лирический рассказчик лишен этого чувства покоя, он полностью принадлежит суете современности, но часы, проведенные у Вельможи, дают ему силы вернуться в изменчивую реальность.
Впрочем, и XVIII столетие, и посленаполеоновская современность здесь одинаково условны. А за декорациями спрятан настоящий Рим эпохи упадка, с которым Пушкин в 1830-е годы постоянно сравнивал свою эпоху. “Античный декаданс”, по выражению Вадима Вацуро, изображен в “Египетских ночах”, во многих прозаических набросках; об “александрийском” следе мы совсем недавно говорили.
Вельможи римские встречали свой закат.
И к ним издалека то воин, то оратор,
То консул молодой, то сумрачный диктатор
Являлись день-другой роскошно отдохнуть,
Вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь.
Для публики же это было слишком сложно – и самодостаточность, и право жить для жизни, и параллель с упадком Рима; она считала это завихрениями литературной аристократии, которая казалась уходящей натурой.
Да она и уходила – физически. Умер Дельвиг; Пушкин был потрясен. Друзья умирали и раньше: давным-давно не стало лицеиста Корсакова, брата презираемого Дундука, после восстания повесили Рылеева. Но Пушкин не случайно написал 21 января 1831-го: “Вот первая смерть, мною оплаканная”. Первая – потому что ощущалась как предвестье собственной кончины. Встреча с “Грибоедом” двумя годами ранее вызвала смутные предчувствия, а теперь пришла пора прицельных размышлений.
В чем же Пушкин искал утешение? В утопии большой семьи, в идее родовой преемственности, в творчестве. Он писал Плетневу 22 июля 1831-го: “Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя