Библиотека

Короче, Пушкин стр. 203

Размер шрифта
-
+
Тема

лирический пасьянс и собирал в единый цикл разрозненные стихотворения. Чем должен был открыться этот цикл, мы достоверно не знаем – номер первый оставлен пустым. Второе стихотворение, вынужденно ставшее первым, – “Отцы пустынники и жены непорочны”. Третье – “Подражание итальянскому”. Четвертое – “Мирская власть”. Пятое неизвестно. Шестое – “Из Пиндемонти”, первоначально названное “Из Alfred Musset”. Седьмое место тоже вакантно, даже непонятно до конца, планировалось оно или нет.

Намеченный лирический сюжет основан на прозрачной параллели – душевная жизнь лирического героя соотнесена со Страстной неделей. (Сто с лишним лет спустя похожее решение будет искать Пастернак в “Стихотворениях Юрия Живаго”.) Герой размышляет о жизни и смерти, о спасении и гибели, он заново переживает ужас от своих грехов, вспоминает молитву святого Ефрема Сирина, погружается в события Великой пятницы и сталкивает “мирскую власть” с неотмирной властью Воскресения.

Молитву святого Ефрема Сирина в церкви читают Великим постом. Это любимая молитва героя, она служит ему камертоном, намагничивает все переживания – печаль, падение, слабость, погружение в ужас, надежду: “Отцы пустынники и жены непорочны, / Чтоб сердцем возлетать во области заочны, / Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв, / Сложили множество божественных молитв; / Но ни одна из них меня не умиляет, / Как та, которую священник повторяет / Во дни печальные Великого поста…”

“Подражание итальянскому” отсылает нас к сонету об Иуде Фр. Джанни в переводе на французский Антони Дешана… Здесь в центре образ апостола, предавшего Христа, ложное, демоническое воскресение:

Как с древа сорвался предатель ученик,

Диявол прилетел, к лицу его приник,

Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей

                                                                   смрадной

И бросил труп живой в гортань геенны гладной…

Два следующих стихотворения вызвали серьезные вопросы – а они-то тут при чем? Как связаны с сюжетом цикла?

Чисто политическая “Мирская власть” говорит о часовых, поставленных возле креста, чтобы не “пускать” сюда “простой народ”:

Когда великое свершалось торжество

И в муках на кресте кончалось Божество,

Тогда по сторонам животворяща древа

Мария-грешница и пресвятая Дева

Стояли, бледные, две слабые жены,

В неизмеримую печаль погружены.

Но у подножия теперь Креста честного,

Как будто у крыльца правителя градского,

Мы зрим поставленных на место жен святых

В ружье и кивере двух грозных часовых…

С точки зрения текста, никаких вопросов – привычный пушкинский шедевр, подчиненный любимой его композиции: две части, элегия пересекается с сатирой, посередине противительный союз; части спорят меж собою, но никто никого не побеждает, жизнь не сводится ни к обличению, ни к восхищению. Но где тут глубокая вера? При чем тут Страстная неделя?

А следующее стихотворение “Из Пиндемонти” пушкинист Евгений Тоддес вообще считал “внехристианским” и полагал, что идеал “лучших прав” противоречит “христианской этике” и ведет в сторону от нее – “к иному типу духовности”. Во всяком случае, оно не про Страстную; оно про свободу и право человека принадлежать себе. Замечательный американский пушкинист Олег Проскурин возражает: здесь выражена совсем другая мысль. Поэт принадлежит Богу, а не царю или народу; “создания искусств и вдохновенья” несут в себе дары не от века сего.

А теперь самое сложное. Каким же образом с этим циклом связано итоговое пушкинское стихотворение “Памятник”, которое с высокой степенью вероятности могло стать финалом цикла.

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.