Короче, Пушкин стр. 205
избыточной архаики, но в целом – точное и скромное переложение, цель которого – гармонизация “чужого слова”.
Сравним эту часть стихотворения с затяжными “Молитвенными думами” князя Вяземского (1821), написанными тем же александрийским стихом. И в эпиграфе поминающие Пушкина. На протяжении ста с лишним строк Вяземский разворачивает многословный монолог, по традиции противополагая разум и веру:
Обычай искони сочувственный народу.
Он с крестным знаменьем прошел сквозь огнь и воду.
Возрос и возмужал средь славы и тревог… <..>В народах он слывет народом православным. <..>
Чтоб нам не забывать, что средь житейской битвы
Оружье лучшее: смиренье и молитвы…Чтоб сеять мрак и сон с отягощенных вежд,
Чтоб духом возлетать в мир лучший, в мир надежд,В мир нам неведомый, но за чертой земною,Мир предугаданный пророческой тоскою?
Когда земной соблазн и мира блеск и шум,
Как хмелем обдают наш невоздержный ум,
Одна молитвою навеянная думаНас может отрезвить от суеты и шума… <..>
Среди житейских битв уязвленным бойцам,Молитва, отдых будь и перемирье нам!
Вяземский распространяет свой текст вширь, Пушкин свой кристаллизует и упорядочивает. Место развернутого периода (“Чтоб духом возлетать в мир лучший, в мир надежд, / В мир нам неведомый, но за чертой земною, / Мир предугаданный пророческой тоскою?”) занимает один чеканный стих: “Чтоб сердцем возлетать во области заочны…”; роль целой строфы (“Среди житейских битв уязвленным бойцам…”) играет полустишие: “средь дольних бурь и битв…”. Пушкин словно размывает фокус, перенаправляет интерес читателя с себя любимого на другого автора. Тоже в духе позднего эллинизма.
Поздний Пушкин часто размышлял о параллелях между современностью и эпохой позднеримского упадка, размышлял о Клеопатре, набрасывал “Повесть из римской жизни” о римском сатирике Петронии, приближенном императора Нерона. Как тогда, идеи, воодушевлявшие несколько поколений, самоисчерпались; как показалось многим, история уныло погружается во тьму, и спасает только смутная надежда: вдруг на пир патрициев явится раб-христианин и возвестит миру новую истину, укажет на возможность нового пути. Или будущему пилигриму повстречается ангелоподобный юноша и призовет бежать из города, обреченного огню и пеплу, как в стихотворении “Странник”.
15. СамостояньеГоворя о каменноостровском цикле, мы сознательно смикшировали разговор о центровом стихотворении – и для цикла, и для поздней жизни Пушкина – “Из Пиндемонти”. Между тем оно программное во всех возможных смыслах. С точки зрения политики, поэтики, этики. И на фоне надвигающейся катастрофы; к дуэльной философии оно тоже имеет касательство.
Начнем с простого: с политики.
Менялись пушкинские представления о политической норме, все меньше оставалось иллюзий. Парламентаризм его по-прежнему не устраивал. Национальное государство раздражало. Русское самодержавие обмануло смутные надежды. Империя поворачивалась темной стороной.
За год до Каменного острова Пушкин написал “Путешествие в Арзрум”, задуманное еще в 1829-м. Получилось яркое имперское повествование, со множеством роскошных сцен – от образа калмычки до описания Арагаца, который Пушкин принял за Арарат.
“…я достигнул Гумров около полуночи. Казак привез меня прямо к посту. <..> В этот день проехал я 75 верст. Я заснул как убитый. Казаки разбудили меня на заре. <..> Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. Что за гора? спросил я потягиваясь, и услышал в ответ: это Арарат. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на