Короче, Пушкин стр. 208
“Прекрасное погибло в пышном цвете… / Таков удел прекрасного на свете!”, однако “Не говори с тоской: их нет; / Но с благодарностию: были”.
Сама установка Жуковского, писать “для немногих”, работала на ту же самую позицию: один в поле воин, человек есть мера вещей, держава для личности, а не личность для державы. Важные банальности, помноженные на великую поэзию, возвращали себе глубину. И формировали Пушкина, в том числе политически. Мы же помним, что “восторги умиленья” в его системе – общественно значимый принцип.
В итоге от чересчур укоренившейся империи российской мимо агрессивного французского парламентаризма и рыночной американской демократии Пушкин движется к иному, лучшему идеалу. Имя которому – индивидуализм. Не путать с эгоизмом, который Пушкин строго порицает: “Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); <..> такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами”.
Определение индивидуализма было предложено тем же Токвилем в главе “Об индивидуализме в демократических странах”: “взвешенное, спокойное чувство, побуждающее каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных и замыкаться в узком семейном и дружеском круге. Создав для себя, таким образом, маленькое общество, человек охотно перестает тревожиться обо всем обществе в целом”. Когда-то Ефим Эткинд обратил внимание на то, что это прозаический конспект “Из Пиндемонти”. Особенно если напомнить еще одну цитату из Токвиля: “Я думаю, что демократические народы испытывают естественное стремление к свободе; будучи предоставленными самим себе, они ее ищут, любят и болезненно переживают ее утрату”.
В эссеистической книжке, как наша, не принято рассказывать о спорах академических ученых, но тут промолчать невозможно. Александр Долинин справедливо заметил: Пушкин написал “Из Пиндемонти” 5 июля, если вообще не июня, а купил все перечисленные книги 2-го. Нет ни малейшего шанса, что за три дня он мог прочесть и пропустить через себя обильный двухтомник Токвиля. И вообще “Из Пиндемонти” скорее про конституционную монархию, чем про идеал американской демократии.
Но стихи, подобные “Из Пиндемонти”, где совместились исповедь и проповедь, упрямая мечта и горькое сознание неосуществимости, вообще не могут быть программой демократии или апологией монархии. Как не могут быть одой Америке или Европе. Они не о режимах и форматах – они о человеке и его “самостоянье”: этот русский аналог индивидуализма Пушкин предложил в незавершенном стихотворении “Два чувства дивно близки нам…” Здесь память и любовь к отечеству названы “животворящей святыней”, но важны они не сами по себе. Самобытность, патриархальный идеал – лишь условие самостоянья, идеала личности:
На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.
Отвергая процедуры демократии, Пушкин принимает без остатка ее результаты. Иные, лучшие права, иную, лучшую свободу. Американский путь ему не ближе русского и европейского, но между самовластием и самостояньем выбор очевиден.
И поэтому особый интерес должна была вызвать у него надежда Токвиля на особую роль Америки и России: “В настоящее время в мире существуют два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англоамериканцы. Оба этих народа появились на сцене неожиданно. Долгое время их никто не замечал, а затем они сразу вышли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал и об их