Библиотека

Короче, Пушкин стр. 206

Размер шрифта
-
+
Тема

библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни – и врана, и голубицу излетающих, символы казни и примирения…”

По пути от набросков к итогу повесть сменила настройки; должен был случиться яркий травелог о встрече с войной, а сложился печальный рассказ о поэте, запертом в дурную бесконечность: куда бы они ни приехал, граница уже передвинулась, империя завоевала новые территории, и граница снова отодвинулась…

“Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное… Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на Турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван; я все еще находился в России”.

Плетью обуха не перешибешь; единственное, что остается, – проповедовать христианское просвещение и распространение удобства как естественной альтернативы войнам. В каком-то смысле Библия и самовар упоминаются в “Арзруме” через запятую; и то, и другое – орудия мира. “Имперские орудия, просто ненасильственные!” – добавит человек ХХI века. И будет прав. Но на фоне ермоловских инструкций – прорывные.

Ни на Западе, ни на Востоке Пушкин не находил того, о чем мечтал. Свободы и покоя. И вот в 1836 году ему попались книги об Америке: мемуары миссионера Джона Теннера, тридцать лет прожившего среди индейцев и показавшего взаимную жестокость коренного населения и цивилизаторов. И размышление французского чиновника и публициста Алексиса де Токвиля “Демократия в Америке”.

В пушкинской статье “Джон Теннер” читаем: мы увидели “большинство, нагло притесняющее общество… родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой…”. Во многом тот же мотив звучит и в пассажах о книге Токвиля, в целом восхваляющей американскую политическую систему.

В чем Америка разочаровала Пушкина – понятно. Шестисотлетнего аристократа не устраивал “цинизм”, сохранение рабства, утилитарность, а главное, полный отказ от родовитого дворянства. В пушкинской картине мира гарантией от деспотизма служит знать, отобранная поколениями. Лишь она, как почему-то думал Пушкин, может уберечь страну от “тирании большинства” и “всевластия одного”; падение Старухи началось с покушения на “дворянство столбовое”, с попытки встроиться в него на равных.

Но чем она ему понравилась? Тем, что может вывести из европейского болота: “Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями”. Этот интерес к американским институтам не был исключением из правил. Фонвизин встречался с Франклином в Париже и в записке, поданной Никите Панину, сокрушался о невозможности русской демократии: “на демократию же и походить не может земля, где народ, пресмыкаяся во мраке глубочайшего невежества, носит безгласно бремя жестокого рабства”. Александр Первый в молодости переписывался с президентом США Джефферсоном и внимал ему, как верный ученик… Что же касается Пушкина, то он в Америке искал альтернативу европейской болтовне и русской мощи. И находил ее в той самой автономной личности, которую воспел в стихотворении “Из Пиндемонти”.

Не дорого ценю я громкие права,

От коих

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.