Короче, Пушкин стр. 207
не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать; <..>
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Отныне не империя и не борьба с ней, не власть и не противостоящая ей оппозиция в центре пушкинского политического интереса. “Зависеть от царя, зависеть от народа – / Не все ли нам равно…” А право “по прихоти своей скитаться здесь и там”, “в восторгах умиленья”.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…
Среди множества источников этого стихотворения есть важнейший, очевидный. Это поэма “Цыганы”, которая завершается скептическим пассажем: “Но счастья нет и между вами, / Природы бедные сыны!..” Старик упрекает Алеко: “Ты для себя лишь хочешь воли”. При этом Алеко тушуется и ничего не отвечает; Автор тоже морально сдается, принимая вывод Старика: “Оставь нас, гордый человек!” Но спустя двенадцать лет Пушкин находит слова, возражает и Алеко, и Цыгану, и себе тогдашнему. Не путайте смирение и умиление; счастье есть, и оно возможно и среди “природы бедных сынов”, и в душных городах. Главное – жить “по прихоти своей”. Не затрагивая чужие интересы и правила. То есть иметь те самые “учреждения”.
Причем прихоть, умиление, трепет – для него теперь не просто состояние души, а категории большой политики. Он шел к этому долгие годы:
“глас умиления” звучал в дописанных им строчках гимна “Боже! царя храни!”;
“в умиленье вдохновенном” поэт говорил с Чаадаевым о политике;
готовность воспеть хвалу государю “в сердечном умиленье” обоснована в послании “Друзьям”;
лик опального Полководца приведет поэта “в восторг и в умиленье”.
Почему же они политические? Потому что создают модель мироустройства, позволяющего при любом умеренном режиме “чтить самого себя”.
И как раз Жуковский, осужденный в “Полководце”, дал Пушкину все эти личные ориентиры. Да, карамзинское влияние значительно; назвав свой первый сборник “Мои безделки”, Николай Михайлович развернул поэзию к обыденности, а названием “Бедная Лиза” запрограммировал русскую прозу. Мелочи приобрели серьезный статус, “легкая” французская поэзия во главе с Эваристом Парни перестала быть просто словесным узором, а “малые” жанры сравнялись с “большими”. Но это умозрение, а не переживание. Установка, а не опыт. А Жуковский, которого Пушкин привычно ругал, показал, как можно это написать. Какие слова подобрать, на какие ритмы положиться.
Философ Владимир Соловьев назвал элегию Жуковского “Сельское кладбище” “родиной русской поэзии”, и это правда: меланхолические обертоны, тягучий ритм и равнодушие к кладбищенской героике стали камертоном для пушкинского “Когда за городом задумчив я брожу”, лермонтовского “Выхожу один я на дорогу…”, пастернаковского “Гамлета”. “Светлана” и все отпочковавшиеся от нее баллады создали особое пространство жанра, где библейский ужас переходит в бытовую шутку, а “счастье и права” отдельного существования – сильнее неизбежной смерти. “Невыразимое” в его поэзии, вопреки заявленным сомнениям, “подвластно выраженью”, а разлука не бывает вечной.