Библиотека

Короче, Пушкин стр. 21

Размер шрифта
-
+
Тема

музыка – служение, для Моцарта – форма существования, не приносящая практической пользы. Зачем она тогда? Затем же, зачем и поэзия. Задавать настоящий масштаб человеку, природе, истории. Напоминать о том, что жизнь имеет смысл, выходящий за пределы быта и прагматики. Самойловский Пестель надеется придать таланту Пушкина “должное направленье”, “Когда себе Россия обретет / Свободу и достойное правленье”. Однако в пушкинской литературной философии свобода заключается не только в праве проповедовать свободу, но и в праве не проповедовать ее.

До ссылки Пушкин был готов играть в игру “наставники – ученики”; повзрослев, отменил ее правила. Поэт, сотрудник Русско-Американской компании, издатель и верный товарищ Рылеев мог сколько угодно призывать Пушкина избрать достойные предметы и послужить общему делу: “…ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы… и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы”. Пушкин не только спокойно оставит, да еще и даст жесткую оценку самому Рылееву в письме Жуковскому: “Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии – поэзия – как говорит Дельвиг… Думы Рылеева и целят, а всё невпопад”.

8. Свобода, империя, война

И все же главное тогдашнее противоречие в другом.

Георгий Федотов, один из ярких публицистов первой эмиграции, в 1937-м напечатал статью с характерным названием “Певец империи и свободы”: “…он оставался, в глазах правительства, всегда опасным, всегда духовно связанным с ненавистным декабризмом. И, как бы ни изменились его взгляды в 30-е годы, на предсмертном своем памятнике он все же высек слова о свободе, им восславленной. <..> в его храме Аполлона было два алтаря: России и свободы. <..> Но Россия была дана Пушкину не только в аспекте женственном – природы, народности, как для Некрасова или Блока, но и в мужеском – государства, Империи”.

Конечно, Империя и Свобода в ту эпоху не были противопоставлены так жестко, как во времена Федотова, тем более как в наши дни. Тот же Пестель был радикальным имперцем, в “Русской Правде” будущие декабристы делили народы империи на три разряда: коренной, присоединенные, иностранцы. Польше милостиво предоставляли независимость. Всем остальным была предписана ассимиляция. Евреев вообще собирались вызвать в сборный пункт и отправить в подобие гетто, на территорию Малой Азии… Такое даже самодержцу в голову не приходило.

Более того, само слово “империя” не очень пушкинское, в его словаре оно встречается лишь восемь раз, причем нейтрально. (Для сравнения: “импровизатор” – двадцать семь, “император” – восемьдесят один.) А слово “имперский” он не использовал никогда. Другое дело – “держава”, “державный”, “державец”. И это не случайно: слово “держава” – про власть как таковую и про силу государства, “империя” – про покорение и поглощение. Величие Пушкин ценил, а поглощение его не волновало, вплоть до начала 1830-х годов. Это скорее источник красивых сюжетов вроде “Бахчисарайского фонтана”, написанного в южной ссылке.

И тем не менее Федотов прав: Пушкин ставил на несовместимое. Но в название федотовской статьи просится еще одно слово: “война”. В отличие от многих русских классиков, Пушкин никогда не воевал; его милитаризм скорее умозрителен, но фраза о царе, которая однажды прозвучит в послании “Друзьям”, вызревала в пушкинском сознании годами: “Россию вдруг он оживил / Войной, надеждами, трудами”.

Жизнь без войны скучна; праздный покой бессмысленен; вдохновение кровожадно, политическая ссылка не

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.