Короче, Пушкин стр. 22
мешает понимать правительство, а понимание правительства не исключает радикального либерализма. Самый известный, самый показательный пример – поэма “Кавказский пленник” (1821). Героиня, юная черкешенка, только что погибла, спасая русского офицера, а гонимый Пушкин в эпилоге занимает сторону державного насилия, именует “нашим” двуглавого орла:
И воспою тот славный час,
Когда, почуя бой кровавый,
На негодующий Кавказ
Подъялся наш орел двуглавый…
Но се – Восток подъемлет вой!..
Поникни снежною главой,
Смирись, Кавказ: идет Ермолов!
Русский Байрон превращается в российского Киплинга, поэт Вольности – в поэта Державы. Он воспевает карательные экспедиции, во время которых выжигали леса и вырезали селения. Пушкин не читал ермоловский план покорения, но догадывался о методах: в случае набега “селение обязано выдать вора, а если он скроется, то его семейство. Но если жители дадут средство к побегу всему семейству вора, то целое селение предается огню… Если же по исследованию окажется, что жители беспрепятственно пропустили хищника… то деревня истребляется, жен и детей вырезывают”.
В 1834-м он назовет Ермолова “великим шарлатаном”, но по другим причинам. При этом свобода ему дорога – и в других поэмах южного цикла все вращается вокруг этой сдвоенной темы: готов ли Восток к просвещению, готов ли просвещенный европеец к воле? Южный цикл завершится “Цыганами” (1824), где ничто и ни с чем не примирить и ничего ничем не поправить. Ни цивилизацию – свободой, ни свободу – цивилизацией, ни империю – войной, ни войну – империей.
Но счастья нет и между вами,
Природы бедные сыны!
И под издранными шатрами
Живут мучительные сны,
И ваши сени кочевые
В пустынях не спаслись от бед,
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет.
Современники отреагировали на эпилог “Кавказского пленника” болезненно. Особенно строго – князь Вяземский, самый близкий, самый резкий из пушкинских друзей. Как Пушкин всю жизнь поругивал смиренного Жуковского, так Вяземский без устали критиковал обоих. Петр Андреевич происходил из старинного русского и не менее древнего ирландского рода, то есть принадлежал к “партии 600-летнего дворянства”; он уже участвовал в политике, переводил знаменитую речь государя перед польским Сеймом. В письме Вяземского Александру Тургеневу от 27 сентября 1822 года читаем: “Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести. Что за герой Котляревский, Ермолов? …Поэзия не союзница палачей; политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решить, можно ли ее оправдывать или нет; но гимны поэта не должны быть никогда славословием резни”.
Словесно мягче, этически строже отозвался современник, друг и собеседник Пушкина Евгений Баратынский. В 1826-м Баратынский опубликует поэму “Эда”. Северную, а не южную. Русский офицер соблазняет финку Эду; вскоре он начинает скучать и радуется приказу выступить в поход, поскольку это разом сбрасывает обязательства…
Баратынский вспоминает битву за Ботнический залив, но никого смиряться он не призывает и не описывает красоту державной мощи.
Ты покорился, край гранитный,
России мочь изведал ты
И не столкнешь ее пяты,
Хоть дышишь к ней враждою скрытной!
Срок плена вечного настал,
Но слава падшему народу!
Бесстрашно он оборонял
Угрюмых скал своих свободу.
Пройдет еще семь лет, и Пушкин уточнит свою позицию. И литературную, и политическую, и личную. Он напишет поэму “Медный всадник” (1833), в которой фактически процитирует финальные строки “Эды”, описание ее