Короче, Пушкин стр. 212
году и присутствовавший при казни Пугачёва, который его узнал в толпе и кивнул (еще одно повторение эпизода с виселицами в Белогорской), не гибнет в многочисленных войнах конца XVIII – начала XIX веков и составляет записки для юношества. Случайно эти записки попадают в руки “издателя”, под маской которого скрывается сам Пушкин.
Разумеется, и автор, и его читатель понимают, что история Петруши и Маши явно окрашена в сказочные тона, а все, что выбивается из сказки и противоречит ее наивным обещаниям добра и справедливости, припрятано не слишком аккуратно: уши скептика торчат. Петруша и Маша вернутся в бедное имение, он, скорее всего, повторит судьбу отца, цари ими интересоваться перестанут, с несправедливостью они столкнутся, а сюжет о бесконечном избавлении и без того разбивается об историческую правду. Среди прочего рассказанную в “Истории Пугачевского бунта”. Но пушкинская политология, как было сказано, умеет быть “аналитической” (“Но времена для брутов слишком круты. / И не из брутов ли Наполеон?”), однако неизменно выруливает к художеству. То есть в сферу идеала, далекого от политической инструкции. К “Капитанской дочке” это относится в полной мере. Равно как к стихотворению “Пир Петра Первого”: “И прощенье торжествует, / Как победу над врагом”.
19. Поэт и полководецСлышны в его поздних стихах и другие мотивы: римская доблесть, посмертная слава, гражданская честь – и все это у него не противоречит христианским идеалам. Не раз он вспоминал полководца Барклая де Толли:
О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой:
Все в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчанье шел один ты с мыслию великой… <..>
Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, —
Вотще! —
………………
………………
Трагическое стихотворение 1835 года “Полководец” полностью вписывается в эти рамки. В нем две смысловые части, в сердцевине “но”. Герой – великий полководец Барклай де Толли, который еще в 1810-м разработал план “скифской” отступательной войны, однако в 1812-м пал жертвой народного гнева и не был защищен царем Александром Первым.
Первая часть – и по форме, и по содержанию – русская историческая элегия; поэт входит в портретную галерею героев, написанных Дж. Доу, и погружается в мучительное созерцание:
У русского царя в чертогах есть палата:
Она не золотом, не бархатом богата… <..>
Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадонн,
Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен.
Ни плясок, ни охот, – а всё плащи, да шпаги,
Да лица, полные воинственной отваги. <..>
Из них уж многих нет; другие, коих лики
Еще так молоды на ярком полотне,
Уже состарились и никнут в тишине
Главою лавровой…
Тут следует традиционное полустишие, на границе между частями поставлен союз “но”, все так привычно, так системно, что хочется красиво обобщить: картина мира в пушкинских стихах контрастна; жанры в них разделены непроницаемой чертой, вот сатирический взгляд, вот элегический… Однако в том и дело, что оптика меняется как минимум четырежды. Причем три раза – с помощью слов, а четвертый, как было в “Пире Петра Первого”, – с помощью раскавыченной цитаты.
Поясним. Сначала историческая элегия мрачнеет и начинает наполняться черной меланхолией, затем уступает место высокой сатире в античном духе, чтобы в последнюю секунду возвратиться в элегические берега:
Но в сей