Короче, Пушкин стр. 213
толпе суровой
Один меня влечет всех больше. С думой новой
Всегда остановлюсь пред ним – и не свожу
С него моих очей. Чем долее гляжу,
Тем более томим я грустию тяжелой. <..>
О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой:
Все в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчанье шел один ты с мыслию великой…
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколенье
Поэта приведет в восторг и в умиленье!
В последней строке упомянут поэт – из будущих поколений, который придет в восторг и умиленье при мысли о незаслуженно оскорбленном полководце. Как здесь и сейчас понимает полководца только Пушкин. И тут самое время вернуться к сознательно пропущенным нами строкам:
И, в имени твоем звук чуждый не взлюбя,
Своими криками преследуя тебя,
Народ, таинственно спасаемый тобою,
Ругался над твоей священной сединою.
И тот, чей острый ум тебя и постигал,
В угоду им тебя лукаво порицал…
Народ изображен жестоко; но есть неназванный лукавый порицатель, который еще хуже, потому что все понимает – и предает. Кто он? Историки указывали то на Кутузова, то на Ермолова, который плел интриги против неповинного Барклая. Возможно. Но эпитет “лукавый” в пушкинской системе координат закреплен был за царем Александром: “властитель слабый и лукавый”. И Пушкин прекрасно знал, что государь не пожелал спасти репутацию своего полководца. Так что здесь поэт сатирически обличает императора. Однако, с третьей стороны, сквозь произнесенные слова начинает звучать умолчание: Пушкин раскавыченно цитирует стихотворение Жуковского 1812 года “Вождю победителей”. Речь, в нем, разумеется, шла о Кутузове:
О вождь Славян, дерзнут ли робки струны
Тебе хвалу в сей славный час бряцать?..
И пред твоей священной сединою
Безумная гордыня пала в прах. <..>
О, сколь тебе завидный жребий дан! <..>
На пиршествах, в спокойствии семей,
Пред алтарем, в обители царей,
Везде, о вождь, тебе благословенье.
Тебя предаст потомству песнопенье.
Пушкин берет готовые формулировки, отнесенные Жуковским к Кутузову, – и переносит их на Барклая. “И пред твоей священной сединою…” (Жуковский) – “Ругался над твоей священной сединою” (Пушкин). “На пиршествах, в спокойствии семей, / Пред алтарем, в обители царей, / Везде, о вождь, тебе благословенье” (Жуковский) – “О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой…” (Пушкин). “Я зрел, как ты, впреди своих дружин, / В кругу вождей, сопутствуем громами, / Как Божий гнев, шел грозно за врагами” (Жуковский) – “В молчанье шел один ты с мыслию великой” (Пушкин).
Пушкин чтил Кутузова, никогда не пытался принизить кутузовский подвиг. Но и не прощал монарху принижения Барклая, которого изображал как Моисея, таинственно спасающего народ – и отвергнутого им вместе со скрижалями. А стихи Жуковского демонстративно умалчивали о Барклае де Толли! Не названо его имя – ни разу – и в самом знаменитом произведении Жуковского времен Отечественной войны “Певец во стане русских воинов”. Хотя друг Пушкина, великий поэт и сердечный конфидент, прекрасно знал, кому Россия обязана планом народной войны – как Кутузову его осуществлением.
Но Пушкину мало пародии, мало суровой инвективы по адресу лукавых политиков, мало даже