Короче, Пушкин стр. 223
кончилось.
Случайным образом Анатолий Васильевич в 1932-м, за год до костров из книг на площадях, оказался в Германии. А здесь решили отпраздновать столетие со дня смерти создателя “Фауста”. День смерти как повод для праздничных поминок тогда никого не смущал – ни в Германии, ни в России. Выступая в петроградском Доме литераторов (1921) Ходасевич вообще предложил объявить день пушкинской смерти народным праздником – и аукаться именем Пушкина в наступающем мраке. Главное, чтоб торжества работали на современность. В случае с Гёте все хотели опереться на авторитет титана: веймарские демократы изображали его путь как “жизнь за республику”, Геббельс навязывал идею “жизнь за Рейх”; все соединяли Гёте с государством.
И только Томас Манн, который во время Первой мировой встал на сторону немецкого милитаризма и слишком хорошо помнил о своих ошибках, попробовал праздник испортить. И постоянно повторял, что Гёте занимался литературой, а не обслуживанием идеологии, личностью, а не системой управления. Манн побывал на востоке страны, в Веймаре, на западе, во Франкфурте, всюду выступил с публичными докладами. И среди прочего напомнил эпизод 1813 года, когда Гёте обвинили в отсутствии патриотизма и ставке на излишний гуманизм. Прозрачно намекнув на то, что Гёте и сейчас находился бы под угрозой.
Томас Манн на этом шаге проиграл. Через год он вынужден будет эмигрировать, лишится немецкого гражданства, уедет в Америку. Но в итоге Гёте не вошел в сияющий нацистский пантеон; первыми среди равных стали Шиллер, Гёльдерлин и Клейст.
Луначарскому праздник понравился. Он написал статью о том, что это все – “пример – достойный подражания”. То есть намекнул на Пушкина. Один из основателей ВКП(б) Лев Каменев (пониженный до уровня главреда издательства “Academia”) после переписки с Луначарским отправил в Центральный исполнительный комитет документ о предстоящем в 1937-м столетии пушкинской смерти: “Партия и правительство могут и должны взять в свои руки проведение этих поминок: это диктуется и значением Пушкина как основоположника новой русской литературы и непревзойденного за сто лет поэта и задачами советской власти, как руководительницы культурной революции…” Предложили посмертную “жизнь за советскую власть”.
27 августа 1934-го записку одобрили, образовали юбилейный комитет, назначили Каменева председателем рабочей группы, а 16 декабря арестовали; юбилейная машинка запустилась без него. Во главе со Сталиным. Он к этому моменту давно уже рассматривал литературу как полноценную отрасль политики, отдал место первого поэта “нашей советской эпохи” Маяковскому, а Пушкина решил использовать для конвертации революционного режима – в красную империю. Собственно, как русская эмиграция той поры, только с другим оттенком. Сергей Ольденбург проповедовал: “Пушкин не принадлежал к числу бунтарей. Он больше утверждал, нежели отрицал, – и он был кровно связан со всем величавым строем Императорской России”.
В феврале 1937-го открылся “пушкинский год”, в течение которого Пушкину вернули статус канонизированного государством гения. А значит, подытожили революционную эпоху. Есть иерархии – нет революции, есть революция – нет иерархий. Пушкин был положен в основание иерархической модели.
Страстной монастырь почти от фундамента до колокольни завесили гигантским пушкинским изображением. Превратив его в земного бога, олицетворение той высшей силы, которая не совпадает с христианской верой и полностью противоречит атеизму. Художнику Петру Кончаловскому пришлось переписать картину “Пушкин в Михайловском” и прикрыть голые ноги поэта благопристойным одеялом – канонизированный гений не