Короче, Пушкин стр. 222
попытался пожить “за царя”, но выбрал другую дорогу, другую науку: “чтить самого себя”. Все последние годы он отстаивал право автономного существования, помогал читателю “в немой борьбе”, высвобождал пространство личности в пределах государства. Не в том смысле, что политическая свобода не важна, а в том, что она ключевой инструмент, а цель – автономия частной жизни.
И трагическим образом высвободил.
Затем все пошло по сценарию, который Пушкин описал с предельной четкостью: “«Все куплю», – сказало злато; «Все возьму», – сказал булат”. Юбилей 1899 года стал торжеством купеческого китча и монаршей заботы. С одной стороны, появились водочные графины с кучерявой пробкой, продавались лакированные миниатюры, в Таврическом прошел костюмированный бал-маскарад с участием трехсот актеров. С другой, Николай Второй утвердил правительственную комиссию во главе с великим князем Константином Р.; главную задачу, открытие Пушкинского дома в Академии наук, решить не успели.
Первая русская революция внесла свои коррективы. Знаменитый альманах “Пощечина общественному вкусу” (1912), в котором предлагалось “бросить” классиков с парохода современности, был направлен не “против Пушкина”, а против статуса литературного начальника, навязанного официозом. Брошенный с парохода современности, Пушкин чувствовал себя свободнее, чем возведенный на официальный пьедестал.
Но тут вмешалась Первая мировая война. Пушкина поставили под ружье: для нужд фронта была выпущена граммофонная пластинка, названная “Великая Русь. Патриотическая сцена”. После барабанной дроби и наигрыша марша Чернецкого чтец-декламатор надрывно призывал не обижать русского солдата и читал “Клеветников России”. С долей злорадства заметим, что к 1941-му марш Чернецкого в комедии “Антон Иванович сердится” превратится в пародийный городской романс с комическими словами “По улице ходила большая крокодила, / Она, она зеленая была”, а на Западе – в эротическую песенку “Титин”, под которую будет исполнять свой знаменитый танец Чаплин.
Только что разжалованный из литературных начальников, Пушкин стал ассоциироваться с военной пропагандой. Именно в этом качестве его захочет поставить “к стенке” один из идеологов “Пощечины…” – великий коммунистический поэт Маяковский. В 1918 году он опубликует в газете “Искусство коммуны” одно из самых чудовищных своих стихотворений:
Будущее ищем.
Исходили версты торцов.
А сами
расселились кладбищем,
придавлены плитами дворцов.
Белогвардейца
найдете – и к стенке.
А Рафаэля забыли?
Забыли Растрелли вы? <..>
Выстроили пушки по опушке,
глухи к белогвардейской ласке.
А почему
не атакован Пушкин?
А прочие
генералы классики?
Маяковского одернул нарком просвещения Луначарский; у него была готовая программа действий. Как раз в 1918-м он прорабатывал план монументальной пропаганды, чтобы символически разметить города и превратить их в наглядные идейные пособия. Среди отобранных его комиссией фигур были не только Спартак, Радищев и Бакунин, но и Андрей Рублёв; сплошная апроприация апроприированных.
Дальше началась обычная работа по приспособлению ветхого фонда: пролетарская власть осваивала Пушкина, выпускала разнообразные издания: от классического однотомника 1924-го под редакцией Бориса Томашевского до установочных трудов историков-марксистов. Начав с разоблачения ошибок Пушкина-помещика, продолжили демонстрацией его демократических взглядов и в конце концов вписали в новую культуру.
В 1924-м Маяковский, сначала бросивший Пушкина в бурные воды, а затем поставивший его к стенке, добровольно вернулся к подножию памятника: “Ненавижу / всяческую мертвечину! / Обожаю / всяческую жизнь!” Пушкин отныне был точкой отсчета, он позволял отстроиться от прошлого и прописаться в будущем. Линия Луначарского в каком-то смысле победила, но дело на этом не