Короче, Пушкин стр. 26
мною с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое”.
Казалось бы, причина воронцовской антипатии понятна: связь Пушкина с женой начальника, Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой. Связь по-настоящему глубокая. Считается, что Елизавета продолжит посылать бывшему возлюбленному письма, изукрашенные каббалистическими знаками – такими же, как на перстне-талисмане, подаренном ею, согласно преданию, Пушкину. Тот, получая свежее письмо от Воронцовой, по легенде, первым делом целовал конверт и уходил к себе, где подолгу никого не принимал. А сама Елизавета в старости перечитывала пушкинское собрание, как принято читать Евангелие: годовым кругом, подряд, дошли до последней страницы и начали снова. Когда ослабнет зрение, велит читать ей вслух. Будет в этом что-то религиозное.
В Одессе конкуренткой Воронцовой за влияние на город была Каролина Собаньская, гражданская жена Ивана Витта, главнокомандующего всеми военными поселениями Новороссии. Собаньская никак не могла распутаться с прежним браком (они разъехались с первым мужем еще в 1816-м). Мужчины вежливо враждовали. Витт еще до Воронцова хотел стать губернатором края, но получил не менее, если не более значимый пост. А обе “губернаторши” собирали главные одесские салоны и откровенно перетягивали публику; любовные интриги были частью борьбы честолюбий.
С Каролиной Пушкин познакомился в 1821-м; свое чувство к этой рослой, широкой в плечах, стройной, чуть грубоватой и манящей женщине он объяснял “опьянением любви, самой конвульсивной и самой мучительной”. А спустя годы набросал письмо, сохранившееся в руинах черновиков: “Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни. Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами – всякая другая забота с моей стороны – заблуждение или безрассудство…” (по-французски).
Когда он пишет эти строки, уже произошло сватовство к Гончаровой, хотя и не было получено согласие или отказ…
Что же до Воронцовой, то современники считали, что это ей посвящены великие стихи “Приют любви, он вечно полн…”, “Сожженное письмо”, “Храни меня, мой талисман…”. Ее черты опознаваемы на множестве портретных почеркушек. И при этом Пушкин как мог издевался над мужем, гвоздил эпиграммами, насколько же смешными, настолько оскорбительными:
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
Намек прозрачен, даже слишком: английское воспитание не спасло Воронцова от греха, чудесно именуемого “мшелоимством”; он использует служебное положение, имея свой интерес в Одесском порту…
Как же Воронцову не сердиться и не мстить? Он пустил поэта в дом, предоставил замечательную библиотеку, познакомил с женой. А ему в ответ – такое… Но с большой степенью вероятности “романические отношения” с Елизаветой (не путать с примитивным и общественно приемлемым флиртом) начались не до, а после того, как Михаил Семёнович донесет на Пушкина в столицу. И эпиграмма появилась не до, а после. Так что истинной причиной воронцовских жалоб были не стишки и даже не любовные сюжеты. А самая обычная карьера. Командующий оккупационными войсками во Франции, герой на поле боя, сторонник ограниченной свободы примитивно испугался за свою судьбу.
Дело в том, что Воронцов