Короче, Пушкин стр. 39
эроса, одинаково далекий от записной морали и деревенской порнографии Баркова; здесь нет ни запредельной откровенности, ни обманчивой эстетизации “объекта”. Такой дневник не мог вести ни гений, ни злодей, а только образцово средний человек, чуть выше обывателя и много ниже Пушкина. Не “брат родной по музе, по судьбам”, не друг, не конфидент, а именно приятель.
Вот пример любовной записи – о жене пушкинского друга Софье Дельвиг и о Лизе Полторацкой, племяннице Прасковьи Александровны и сестре Анны Петровны Керн. “Рассудив, что… связь с женщиною гораздо выгоднее, нежели с девушкою, решился я ее [Софью Дельвиг] предпочесть, тем более, что, не начав с нею пустыми нежностями, я должен был надеяться скоро дойти до сущного. <..> Но неожиданно все расстроилось. <..> Разлученный… с предметом моего почитания… не нашел я никого другого, кроме Лизы, кем можно бы было с успехом заняться. <..> Напрасно я искал в душе упоения! одна чувственность говорила. – …я провел ее постепенно через все наслаждения чувственности, которые только представляются роскошному воображению, однако, не касаяся девственности. Это было в моей власти, и надобно было всю холодность моего рассудка, чтобы в пылу восторгов не переступить границу, – ибо она сама кажется желала быть совершенно моею, и, вопреки моим уверениям, считала себя такою”.
Также в дневнике упоминается Анна Петровна Керн – кузина Вульфа. Выданная в шестнадцать лет замуж за пятидесятидвухлетнего Ермолая Керна, она открыто признавалась в ненависти к мужу. Привлекательность, умеренная пышность форм, игривый характер и отсутствие строгости превратили Анну Петровну в доступный предмет поклонения. Пушкин не смог удержаться, когда двадцатипятилетняя жена пожилого генерала приехала в Тригорское к тетке и двоюродным сестрам (1825). Случился бурный скоротечный роман; урывками они встречались и позже.
Общеизвестны пушкинские образы (назовем их так), к ней примененные по разным поводам: “гений чистой красоты”, “вавилонская блудница”, “у мадам Керны ноги скверны” и в письме Соболевскому “M-me Kern, которую с помощию божией я на днях [… ]”. Как это все понимать, как сводить воедино? Видеть разнузданность, цинизм или желание отчасти заземлить чересчур высокие заимствованные формулы? Ни то, ни другое. Мы много говорили о “чужом слове” в политической, любовной лирике, фольклоре. В “керновских” стихах и переписке проявилось ровно то же самое. Все перепады пушкинского стиля – от “мимолетного виденья” до оскорбительной записи в письме – одинаково заемные, чужие, хладнокровно связанные с жанром.
В романтическом послании “Я помню чудное мгновенье” на героиню небрежно наброшен заемный наряд – готовая строка из недавнего стихотворения Жуковского “Лалла Рук” (1821): “Ах! не с нами обитает / Гений чистой красоты; / Лишь порой он навещает / Нас с небесной высоты”. Совпадает ли героиня с конкретной Анной Керн – неважно, как не имело ни малейшего значения, кто был “утаенной любовью” в лирике Южной ссылки.
В дружеском мужском письме уместен противоположный ход, и “вавилонская блудница” настолько же НЕ Анна Керн, насколько “гений чистой красоты” НЕ Анна Петровна.
И матерное сообщение Соболевскому, и эпиграмма про ноги – “все это, видите ль, слова, слова, слова”. Реальные переживания нам не доверены, следов от них никаких не осталось, и были они или нет, неизвестно. Запутанные чувства к Ризнич сохранились, мука гаснущей страсти в истории с Воронцовой была, а здесь