Короче, Пушкин стр. 37
обеспеченно, в собственной новой избе, получила дворянство, ей было придано несколько крепостных. И стирала она не в разбитом корыте. Так что не о ней ли думал Пушкин, работая над “Сказкой о рыбаке и рыбке”?.. (Но в конце жизни Ольга рассталась с мужем, терпела нужду.)
Не мог Ходасевич поверить и в то, что казалось прямолинейному Щёголеву очевидным: он “пытается представить Арину Родионовну чем-то вроде лютого гаремного стража. На самом деле, конечно, просто жалела она скучавшего Пушкина и легко смотрела на то, как он скрашивает свой горький досуг. Крепостная «девичья честь» ценилась невысоко. Няня для Пушкина не пожалела б и родной дочери: чтила его как властелина и барина, любила как своего выходыша. Готова была баловать, чем могла, – только и баловать было почти нечем”.
А вечерами она превращалась в рассказчицу. В письме (осень 1824) брату Льву читаем: “…вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!” Что тут бросается в глаза? Что все для поэта в новинку – это раз; он не вспоминает фольклор, он знакомится. В его литературной иерархии поэма несравнимо выше сказки – это два. Воспитание его проклятое – три. Разговоры же с постаревшей няней, народные сказки и кружка с чем-нибудь попроще, подешевле и покрепче дорогого европейского вина спасают от скуки. (Хотя случалось и шампанское.) И воздействуют на личность, сложившуюся, но все еще гибкую, отзываются в замыслах, сиюминутных и отложенных во времени.
Из михайловских досугов вырастают авторские сказки; на фольклорном сказочном фундаменте построена “Капитанская дочка”; в хрестоматии вошли стихи, адресованные Арине:
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей…
Там, где возникает образ няни, у Пушкина почти неизбежен эпитет “бедная”. Иногда бедной он называет ее саму, иногда свою юность, которая их связала; с бедностью рифмуется дряхлость, с дряхлостью – горе… Невеселый, но живой портрет, говорящий о Пушкине и его тогдашнем состоянии не меньше, чем об Арине. Вовне, за стенами “лачужки”, мир пугающий, внутри не слишком защищенный (лачужка ветхая), но дающий некое подобие утешения. И то, что она рассказывает, – одна из форм защиты от внешнего ужаса.
Ряд страниц третьей масонской тетради заполнен пушкинскими записями народных сказок; сказка о Кощее станет закваской свежего посвящения к “Руслану и Людмиле”. Тут воздействие Арины Родионовны неоценимо.
Записывает Пушкин и песни; причем, по версии поэта и пушкинолюба Валентина Берестова, одна из них занесена в тетрадь позднее и с большой степенью вероятности была на самом деле стилизацией, которую Пушкин сочинил в трагическом 1836-м:
Как за церковью, за немецкою,
Добрый молодец богу молится:
Как не дай Боже хорошу жену, —
Хорошу жену в честный пир зовут,
Меня молодца не примолвили.
Мою жену – в новы саночки,
Меня молодца – на запяточки.
Мою жену – на широкий двор,
Меня молодца – за вороточки.
Кстати о “немецком” – согласно семейной легенде, няня после отъезда поэта первым делом уничтожила запасы “немецкого” сыра, запах которого терпела только ради Пушкина.
Повторим. Мы слишком мало знаем об Арине Родионовне перед лицеем, чтобы выносить какие-то суждения, но в Михайловском она сыграла роль, сравнимую с той, какая выпала на долю его литературно-политических