Кто твой враг стр. 121
он австриец. Никто не понимал, чего ради Эрнсту вздумалось поселиться и работать в еврейском квартале. Хотя Эрнст ежедневно обедал в буфете, который держал в полуподвале магазина «Наряды что надо» Хайман Гордон, никто к нему не подсаживался. Хайман Гордон обслуживал его в последнюю очередь.
Наступила весна. Снег серел, показались проталины, на склонах пробивалась трава, улицу Святой Катерины запрудили хорошенькие девчонки в ситцевых платьишках. По соседству с мебельным магазином Штейнберга рабочие разрушали здание старой фабрики. В обеденный перерыв Эрнст нередко останавливался поглазеть, как идет работа. Останавливались поглазеть Хайман Гордон, да и другие. Но Эрнста все чурались.
Навещал Эрнст, притом как можно реже, лишь вдову Крамер, ту «новоиспеченную канадку», у которой он купил бумаги. Инге Крамер — ей было под сорок — служила экономкой в одной вестмаунтской семье. Это была рослая, костлявая, суровая тетка, очень расчетливая и явно нечистая на руку. Фрау Крамер не терпелось снова выйти замуж за человека при деньгах, чтобы завести с ним какое-нибудь дельце. Она экономила на всем, жалованье свое неукоснительно откладывала. Ее отец служил в СС, чем она очень кичилась. Эрнст порой даже слегка ее побаивался.
Очнувшись после несчастного случая в отдельной палате Монреальской еврейской больницы, Эрнст прежде всего попросил показать ему газетные отчеты об этом происшествии. Изучил
все свои фотографии — его снимали, когда он лежал под завалами, — и остался доволен: узнать его на них было невозможно.
— Он проработал у меня три месяца, — рассказывал Штейнберг одному из репортеров. — Таким парнем можно гордиться.
На застекленной террасе больницы сгрудились репортеры, чиновники, доктора, трое газетных фотографов — они рвались посмотреть на Эрнста.
— Почему бы вам не пустить нас к нему — нам надо его сфотографировать, — уламывал Труди Гринберг один из фотографов.
— Смущается он, — ответила Труди. — Сказано же вам.
— Что бы вам нам помочь, а?
— Я чего хочу, — вступил в разговор другой репортер, — снять вас с Джо вместе.
— Мисс Гринберг, будьте человеком!
— Сказано же вам — я постараюсь.
— Вот теперь вы говорите дело.
— Вы просто прелесть.
Один из репортеров отвел в сторонку фрау Крамер. Они о чем-то переговаривались шепотом. Два других репортера интервьюировали Хаймана Гордона.
— Все произошло вмиг, — рассказывал Хайман Гордон. — Я стоял себе, смотрел, как обрушивают фабрику, и вдруг слышу: «Поберегись», «Беги», «Хайми, осторожно»… А я, скажу я вам, вижу — стена качается, а сдвинуться с места не могу хоть убей… И тут меня кто-то как толкнет в спину — бух! — я упал, но под стену не угодил. А от стены пылищи-то, пылищи… Набежал народ. Крик, вопли, сирены. Дела! — Хайман Гордон откинул со лба седые патлы и благоговейно покачал головой. — Под развалинами лежит этот парень, а ведь мы с ним и говорить, и есть за одним столиком, поздороваться и то гнушались. Лежит этот Джозеф — тот, кто меня оттолкнул и так спас. И вот что я вам скажу: я все еще задаюсь вопросом, почему он меня спас. Другие тоже могли бы… Но не спасли, и я ничуть их не виню. Ведь запросто можно было и погибнуть. Это ж с ума надо сойти, чтобы… Так вот, Джозеф лежит, рот у него забит пылью, лоб рассечен кирпичом, лежит он под развалинами стены