Кто твой враг стр. 15
что она заснет, а ее солдат, кто бы он ни был, не вернется, не станет ее домогаться, а завтра грязно говорить о ней в казарме. Девушка потерла губы — там, где они припухли. Ники, глядя на нее, вдруг захотелось, чтобы душная комната обернулась лесом, а все девчонки, пьяные от солнца, томления и смеха, танцевали вокруг деревьев. Солдат вернулся.
— Вот черт, — сказал он девушке. — Пегги заперлась в сортире. Плачет навзрыд.
Ники услышал, как вдалеке завыла полицейская сирена. Сел за пианино, начал импровизировать. Вот тут-то и объявился поднабравшийся Малкольм.
— Ты никогда не был мне другом, — сказал Малкольм. — Ты с твоими заумными словечками, заумными разговорчиками и заумными книжонками. Да-да, ты. Колледж за плечами. Деньги? Денег навалом. Прикидывался, что говоришь, как мы, чувствуешь, как мы, а сам за глаза смеялся над нами. Так вот что я тебе скажу, сукин ты сын, нацистский благодетель…
— Дождик, дождик перестань…
— И еще кое-что скажу. И не думай…
— Божья коровка, божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба…
— И еще кое-что скажу…
— Уйди, Малкольм. Отвали.
— Твой дружок сейчас наверху — обшаривает карманы и сумки.
Ники бросил играть. Полицейские сирены завыли уже поблизости.
— Пегги вызвала ПВП, — сказал Малкольм.
— Вызвала кого? Ну и дураки же вы!
Ники охватил гнев на Эрнста за его предательство, на Малкольма, на дружка красивой девушки, гнев на все, что есть неприглядного в мире, не владея собой, он оттолкнул Малкольма, разбил бутылку о стену и, сжимая в руке горлышко, ринулся наверх.
На его место за пианино сел Джимми Марко и запел:
А я тише воды,
Та-ти-ти-там.
А я ниже травы,
Та-та-та-там.
Выпускник Уэст-Пойнта и его девушка услышали, как наверху что-то грохнулось, и отпрянули друг от друга. Но больше никаких звуков не последовало, и они снова обнялись.
Малкольм был на улице — встречал ПВП, и ничего не услышал.
Харви Джонс, тщедушный, закиданный прыщами капрал в очках без оправы, зажал в углу профессора. Харви был проповедник.
— Да, — говорил он, — я здесь последнюю неделю. В следующий вторник меня отправят назад в Страну Больших военторгов. Но да будет вам известно, здешняя работа давала мне истинную радость и я, когда вернусь домой, продолжу свидетельствовать о Иисусе.
— Рад за тебя, сынок, но, если ты не против…
Пегги услышала, как наверху опять что-то грохнулось, и оцепенела: пыталась сквозь шум и гам различить, что там творится.
— Когда два года назад я получил повестку, я страх как огорчился. И что я первым делом спросил себя в тот день: почему, ну почему Господь попустил, чтобы меня призвали? Разве я не множил братство Христово дома? Уж не карает ли меня Господь? И потом, сэр, когда Господь направил меня за границу, я вновь спросил себя: почему? Почему Господь послал меня за границу? И нынче ответ мне яснее ясного. Господь послал меня за границу, чтобы я нес Его слово, и, верьте мне, друг, для меня это истинная радость. Господь…
— Прости, сынок, но… — доверительный тычок в бок. — Я, пожалуй, пойду — проверю, как у вас работает канализация. А всё…
— Господь дал мне одержать замечательные победы здесь, в Германии.
— А всё, знаешь ли, пиво, — солнечная улыбка, — момент, и я вернусь.
Солдат, куривший