Кукла Коломбины стр. 68
Я как белка в колесе. Бегу, бегу, а толку никакого.
– Могу сказать одно: продолжайте и, уверен, добежите до финиша.
Он допил чай и поднялся.
– Прошу меня извинить. Пора. Афанасию Силычу передайте поклон. Зайду к нему в другой раз.
Нюрка посмотрела с недоумением. Он вроде хотел дождаться конца допроса?
Даже собралась спросить, но посмотрела на его согнутую, совсем старческую спину и не стала. Спасибо, что поговорил с ней. Это уже немало.
Тятеньку она так и не дождалась. Выскочила навстречу, когда услышала топот ног, и увидела, что арестованного мальчишку торопливо ведут в камеру, а Афанасий Силыч с Бурмистровым и Румянцевым бегут к выходу.
Она даже с вопросами соваться не стала. Поняла, что сейчас сыщикам не до нее.
Послонялась без дела по коридору и несолоно хлебавши пошла восвояси.
В этот вечер в «Привале» снова звучала поэзия. Заглянув в зал, Нюрка увидела худого лопоухого паренька, по виду чуть старше ее самой. Теряясь на слабо освещенной сцене, словно растворяясь в черноте стен, он, размахивая рукой, читал:
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
Нюрка фыркнула.
Ну вот! Еще один любитель эллинистических стихов! Мало ей Кузмина! И к чему тут Гомер?
Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг, будто отвечая на ее вопрос, паренек крикнул ей в спину:
– И море, и Гомер – все движется любовью!
Нюрка замерла.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
– Анна Афанасьевна, добрый вечер, я должен извиниться…
Не поворачиваясь, она шикнула на Синицкого:
– Да тише вы! Дайте послушать!
Николай из-за ее спины заглянул в зал. Нюрка, чувствуя, что повела себя грубо, уже мягче спросила:
– Вы его знаете?
– Это Осип Мандельштам. Из начинающих.
– Хорошо начинает, – искренне сказала она и наконец повернулась к нему.
– Здравствуйте, Николай. Как поживаете?
По интонации Синицкий сразу понял, что на него сердятся. Кашлянув, он приготовился произнести оправдательный текст, но никаких оправданий не потребовалось. Ее лицо вдруг сделалось жалостливым.
– Вы были больны?
– Да, немного. Не имел возможности предупредить вас. Простите.
Все движется любовью. Так, кажется, Мандельштам сказал?
Она вдруг поднялась на цыпочки и поцеловала Синицкого в щеку. Получилось неумело. Как клюнула.
Однако он, кажется, был рад и этому. Из глаз так и брызнуло счастье!
– Анна Афанасьевна…
– Просто Анна.
– Тогда можно Аня?
– Можно.
Они смотрели друг на друга почти минуту, а потом из кухни послышался звон разбитых бокалов, и Нюрка со всех ног кинулась туда.
Николай остался стоять с бьющимся сердцем и пылающими щеками.
А потом вдруг судорожно закашлялся, еле успев прижать к губам платок.
Остаток вечера прошел из рук вон плохо. Ни Ольги, ни Кузмина с Судейкиным нынче не было, зато постоянно вертелся под ногами противный карлик.
Иной раз Нюрку так и подмывало отвесить ему пенделя. Еле сдержалась.
И напоследок расстроил Николай. Сказал, что все еще чувствует себя неважно, и распрощался.
Домой она направилась в расстроенных чувствах.
Не радовало ни совсем уже летнее тепло, ни светлое небо, ни прозрачность воздуха, ни даже выпархивающие из-под ног вездесущие воробьи, не спавшие, казалось, никогда.
Сколько