Ленинград действует. Книга 2 стр. 275
в районе нынешних Синявинских болот затопили и погребли в торфяниках стоянки доисторического человека…
После этого разговора я стал внимательно присматриваться к Карабанову, а потом весь день, проведенный без него, расспрашивал о нем других…
И сейчас, к вечеру, у меня уже есть о нем и точное знание и ясное представление. Он, конечно, хороший специалист, занимавший немалый пост до войны (был начальником сектора инженерной геологии), он развитый, по-инженерски образованный человек, член партии с двадцать восьмого года (а комсомольцем был с двадцать второю). Много видевший, много думающий, всякую тяжесть переносящий «внутри себя», он хорошо анализирует происходящее, мучимый сомнениями по поводу недостатков в нашей армии.
У Карабанова прямые черты лица, – красивого, пожалуй несколько утомленного, загрубелого в боевой обстановке лица. Его духовная организация гораздо тоньше, чем, например, его здешнего друга, замкомбата старшего лейтенанта Васильева, тоже очень интересного, смелого, но совсем иного по всему складу своему человека, о котором я скажу позже.
У Карабанова есть музыкальный вкус, он говорит связному: «Ну, что ты такую дрянь поставил?» Связной отвечает: «Нет, хорошая пластинка, товарищ батальонный комиссар!» Карабанов берет другую, третью, – выбирает долго, вертит ручку патефона на своей кровати…
– Из какого это фильма? – спрашивает лейтенант Антипов.
– Это из оперы «Тоска» Пуччини, – отрубает Карабанов, – а
не из фильма!
И ставит русские хорошие песни, и Чайковского… И все в блиндаже участливы к его сегодняшнему настроению, и Антипов берет его за руку:
– Что-то вы, товарищ батальонный комиссар, сегодня не в духе!
– Ничего!
– Как «ничего»? Вижу я!
– Письмо получил!
– Нет, верно, не в письме дело!
– Говорю, письмо!.. От жены…
– А вы не таитесь, делиться надо!
– Ну что? Жена больна, сын болен. Паршиво живут. Жрать нечего…
А сегодня его ждали два письма. Жена пишет из Казахстана, что не протянуть ей до зимы и – «если любишь, помоги!», а если не поможет – «я сама начну принимать меры». Злое письмо (а в конце – ласковая приписка и слова: «до Нового года буду терпеть, а там уж не знаю, как…»).
Карабанов в армии доброволец, в начале августа 1941 года пошел в дивизию народного ополчения, участвовал в боях на Пулковском направлении, и в боях 42-й армии, и здесь, на Дубровке, в составе 10-й стрелковой дивизии, и потом – в 11-й стрелковой бригаде…
В декабре был ранен – сквозное пулевое ранение в руку. За время воины находился безотлучно на Ленинградском фронте, в Ленинграде был всего только два раза.
Карабанов смел. В его личном деле значится, что в начале войны, у Пулкова, взявшись сам за пулемет, он перебил шестьдесят гитлеровцев. А как снайпер зимой убил немало фашистов. В последних боях перебил гранатами и из автомата не меньше двадцати – тридцати врагов…
Говорили мы и о комиссаре бригады С. А. Антонове. Антонова, ленинградца, маленького задорного человека, любят все командиры, отзываются о нем дружески и горячо, верят его опыту, и принципиальности, и знаниям – он авторитетен среди всех.
Здесь люди вообще замечательные, настоящие, отзывчивые, крепкие, внимательные друг к другу, чуждые мелочности и карьеризма. Карабанов, Васильев, Сорокин, Мусаев и другие – все таковы. И уж знают один другого, после испытания огнем боев, – насквозь!
– Я люблю стихи! – говорит Карабанов. И вынимает из полевой