Летняя королева стр. 46
Людовик выслушивал клятвы и обещания людей, чьих отпрысков он столь великодушно освободил, а сам терзался дурным расположением духа, который, как свинцовая корона, сдавил ему лоб и вызвал тупую боль. Как только двор опустел, король удалился в свои покои, намереваясь побыть в одиночестве, но Сугерий последовал за ним и закрыл дверь.
– Я не сказал вам раньше, сын мой, потому как не хотел отвлекать вас от дела, – тихо произнес аббат, перейдя на доверительный тон, – но, когда я уезжал, королева была нездорова.
Людовик взглянул на аббата с внезапной тревогой:
– Что это значит – «нездорова»?
– После мессы в праздник святого Дионисия с ней случился обморок. – Клирик помолчал, потом глубоко вдохнул. – Сир, с сожалением должен сообщить вам, что она выкинула ребенка.
Людовик поймал сочувственный взгляд Сугерия и отпрянул.
– Нет! – Он яростно покачал головой. – Нас благословила Пресвятая Дева!
– Сожалею, что принес вам такое известие. Искренне, от всей души сожалею.
– Я тебе не верю!
– Тем не менее это правда. Вы же знаете, я бы не стал делать ложных утверждений.
В душе Людовика разверзлась пропасть. Как будто кто-то разорвал его грудную клетку и залез внутрь, чтобы вырвать сердце.
– Почему? – воскликнул он и согнулся пополам, обхватив себя руками, чтобы сдержаться.
Мир, который он считал таким идеальным, оказался грязным. То, что даровала им в Ле-Пюи Пресвятая Дева Мария, Она же и забрала, и Людовик не понимал причин. Если это случилось в праздник святого Дионисия в его родном аббатстве, значит это какой-то знак. Он очень старался исполнять волю Господа, быть хорошим королем, – выходит, провинилась Алиенора. Но ведь она такая красивая и чудесная, как чистый хрусталь. Ему стало плохо. Все утро Сугерий скрывал от него известие, словно поджидая подходящий момент, чтобы вспороть ему брюхо, – знал и молчал.
Сугерий произносил какие-то слова утешения, но они ничего не значили для Людовика, и он с удивлением обнаружил, что маленький аббат вызывает у него чуть ли не отвращение.
– Убирайся! – всхлипнул король. – Вон! – Он принялся озираться в поисках чего-то, что можно швырнуть, но под руку попалась лишь деревянная статуэтка Пресвятой Девы, и, несмотря на охватившее его горе, он сдержался, не бросил, только схватил маленькую фигурку и потряс ею перед священником. – Этого не должно было случиться! – рыдал он.
– Сир, не следует так… – Сугерий умолк на полуслове и обернулся к гонцу, который привез весть, что вассал Алиеноры, Гильом де Лезе, сеньор Тальмона, отступил от своей клятвы и забрал себе белых кречетов, специально разводимых исключительно для пользования герцогов Аквитанских.
Птицы являлись символом достоинства, власти и доблести правящего дома, и выходка смотрителя была не только личным оскорблением, но и прямым вызовом.
Людовик расправил плечи и тяжело задышал, словно старался поглотить весь воздух в комнате. Новость разозлила его, заставив вспыхнуть бешенством.
– Если де Лезе не хочет сам прийти и присягнуть на верность нам, – прохрипел король, – значит мы отправимся к нему. И прежде чем он умрет, он поползет ко мне, сожалея о том дне, когда родился…
Отдыхая у себя в спальне, Алиенора наблюдала за Петрониллой, которая учила свою белую пушистую собачку Бланшетту сидеть на задних лапках, выпрашивая лакомства. Песика подарил ее сестре Рауль де Вермандуа.
– Ну разве не умница? – приговаривала Петронилла, размахивая кусочком