Летняя ночь для двух одиноких сердец стр. 14
друга, двигаясь в такт с музыкой, что играет только для нас. В такт с биением двух сердец, бьющихся в унисон. Я никогда не любил, но в ту ночь понимал, что это и есть – то самое, неуловимое и для многих недосягаемое.
– Люби меня. Люби.
Я вспыхнул, чтобы сгореть. Чтобы переродиться.
* * *Мы курили прямо в постели. Дым, сизый и дико дурманящий, витал по комнате, поднимаясь к глянцевому потолку, в центре которого висела ромбовидная люстра.
Я представлял, что кровать – облако. А все, что окружало нас – ночное небо, устланное мириадами звезд. Все выше и выше – туда, где вечный простор.
– Ты веришь в полную свободу? – спросил я.
– Да, – не думая ответила Виктория.
Я удивился.
– Но мы скованы. Политически, социально и…
– Не говори за всех. Это ты скован.
– Нам говорят, что делать, куда идти, где умирать. Все расписано. Демократия – пшик.
– Давай я расскажу тебе одну историю, и ты все поймешь.
– Давай.
– Жил-был мужчина. Седой. Худой, как стручок. И хромой, потому что одна нога была длиннее на шесть сантиметров. Всю жизнь прожил он в одиночестве – в домике на холме, вдали от людской молвы. Жил-поживал, бедно, скромно и смиренно. Шесть дней трудился: трудился в доме, чтобы было где жить, в огороде, чтобы было что есть; трудился дворником в близлежащей деревне, где местные жители одаривали его за труд мясом, яйцами и молоком. Седьмой день он отдавал Богу и отдыху. Утром молился в местной перекошенной церкви. После полудня садился в лодку, что сделал своими руками, и уплывал туда, где нет никого – только он и голоса природы: пение птиц на берегу, трепыхание воды о борта лодки, шум ветра, играющего по водной глади озера.
Так и жил он до седых волос. Чувствуя себя свободным и в равновесии с Богом, с собой, с душой.
А потом он встретил девушку невиданной красоты. Ей было шестнадцать. Пухлые щечки, игривые глазки, вздернутый носик. И бесконечно длинные пряди волос.
От ее красоты, молодости, энергии забилось сердце старика чаще и надрывнее. Больно стало в груди. Пал на колени, схватившись за грудь. Дышать тяжело.
Она – к старику. Обнимает, чтобы поднять на ноги. Волнуется и боится, что, возможно, смерть подошла к старцу. Что-то лопочет, переходя на воркование. Даже слезы брызнули из глаз.
Он задыхается от ее красоты, от нежных прикосновений, от глаз, полных сострадания, чувств, что притупляются со временем, от ее земляничного запаха, наполненного соком жизни. Молодостью.
– Что с вами? – почти плачет она.
– Я влюбился.
– Разве от любви такое бывает? Вы же умираете!
Он хочет засмеяться от ее наивности, неиспорченности, непринужденности.
– Я умираю не от любви.
– А отчего?
– Потому что прожил жизнь – впустую. Обманывал себя, что счастлив. Что обрел свободу в одиночестве.
– Еще все можно исправить. Полдела вы уже сделали – вы влюбились. Только не умирайте на моих руках, – просила девушка.
– А влюбился в тебя, – признался старик. Он уходил. Чувствовал тепло и видел яркий свет на голубом небосклоне.
– В меня?
– Да, моя юная незнакомка. Прости. Прости. Прости.
– За что?
– За то, что не встретил тебя раньше.
Старик умирает. По-настоящему свободным. Конец.
* * *Я обдумывал то ли