Люблю, убью, умру... стр. 178
все понятно, и нет ничего удивительного в том, что вы с ней похожи! — На лице Саши отразилось волнение. — Да-да, старая история, которая касалась наших семей… Знаешь, кажется, она начинает захватывать и меня. Бледный ангел, который прячется за шкафом…
— Саша! — Мне совсем не хотелось говорить об этом. Только что я похоронила свою сестру, и декадентская лирика сейчас мало волновала меня, хотя раньше я не могла без нее существовать.
— Что, Лиза? — Он выглядел растерянным и ошеломленным.
— Не надо…
Он подошел ко мне и обнял меня.
— Ладно, не буду. Лиза… Как же я тебя люблю, Лиза.
— Сестра моя умерла, а ты о любви… Нет, Саша, замолчи.
— Хорошо. Я дождусь того дня, когда мы сможем поговорить с тобой об этом. О том, как ты дорога мне…
Мне иногда казалось, что жизнь в нашем Филологическом институте не замирает ни на мгновение. Даже в те дни, когда нет занятий по причине календарных праздников, выходных или каникул. Всегда светится какое-нибудь окно, или кто-то сидит в пустом читальном зале, перелистывая толстый фолиант, или не сдавший зачет разгильдяй бродит по коридорам с тоскливым и жалобным лицом, выискивая преподавателя…
Вот и сегодня, несмотря на то, что был воскресный день и одновременно праздник, дверь в альма-матер была распахнута. Сонный охранник у входа кивнул мне из-за стеклянной перегородки.
Викентия не было, поэтому по коридорам носилась Аглая с гирляндами разноцветных шаров, а за ней — лаборантка Вика со стопкой самодельных плакатов.
— Здравствуйте, Елизавета Аркадьевна! — вынырнул из-за угла Ковальчук. — Христос воскрес.
— Воистину… — рассеянно ответила я, намереваясь догнать Аглаю.
— Э-э, нет, так нельзя! — решительно запротестовал он. — А лобызаться?
— Ковальчук, я на тебя напишу докладную! — из дальнего конца коридора заорала Аглая. — Бесстыдник!
— Что ж, все должно быть по правилам, — неожиданно согласилась я, глядя в синие глаза студента. — С праздником, Ковальчук…
И мы троекратно расцеловались.
В кабинете Викентия царил полный разгром. Не знаю, кому в голову пришла эта дикая идея, но со всего института принесли бюсты известных деятелей искусства: Толстого, Горького, Гомера, Маяковского — и расставили вдоль стены, под плакатом «Поздравляем любимого ректора с юбилеем!».
Это был единственный день, когда Викентий отсутствовал, и мы не преминули этим воспользоваться.
— Вот придет он завтра и обалдеет… — мечтательно сказала Аглая, оглядывая кабинет. — Наверное, думает, что мы забыли. А мы ничего не забыли! Так, Ковальчук, двигай этот шкаф на место — только осторожнее, Толстого не свали…
— А что символизируют классики? — робко спросила тоненькая Вика, заливаясь краской. — Не очень понятно…
— Все даже
очень понятно! — возмутилась Аглая. — Это значит, что они тоже пришли поздравить Викентия. Ведь он, можно сказать, повелевает всеми ими, как руководитель Филологического института.
— Грандиозно! — с натугой воскликнул Ковальчук, двигая шкаф.
— Так, Лизочка, а ты прикрепи эти плакаты в предбаннике, чтобы, значит, Викентий сразу прочувствовал, как мы его любим… — командовала Аглая.
— Как-то страшно здесь хозяйничать… — поежилась я, разглядывая плакаты. — А ну как Викентий разозлится, что мы к нему ворвались и все переставили?
— Ничего подобного! Уж я-то его знаю… Ковальчук куда-то ушел и через двадцать минут вернулся с бюстом Карла Маркса.
— Вот… Уф! — с гордостью произнес он, ставя Маркса в один ряд с классиками литературы. — Чтобы, значит, до