Люблю, убью, умру... стр. 28
— Не припомню, если честно.
— Так вот сообщаю: я тебя люблю! — Саша прижал меня к себе, уткнулся носом мне в шею, стиснул так сильно, что я едва не задохнулась. — И я отказываюсь от всех своих родственников… чтобы только ты любила меня!
— Какой же ты свинтус, Саша! Слышала бы тебя сейчас Нина Ивановна…
— А ты? Ты меня любишь? Между прочим, а ты разве не свинтус? Ты мне до сих пор не сказала, что любишь меня!
— Люблю, — вдруг произнесла я. И тут же продолжила стихами: — «Не спрашивай: ты знаешь, что нежность безотчетна, и как ты называешь мой трепет — все равно; и для чего признанье, когда бесповоротно мое существованье тобою решено…»
— Это кто? — завороженно спросил Саша. — Мне еще ни одна девушка не читала стихи…
— Это Мандельштам. А девушки — дуры, могли бы заучить пару строчек наизусть, косили бы под интеллектуалок… У тебя их было много?
— Кого?
— Ну, дур… то есть девушек?
— Я не помню, — совершенно искренне сказал Саша.
* * *Однажды, в конце сентября, когда теплая осень еще гуляла по городу, я вдруг вспомнила наш с Сашей разговор. Не весь, а только ту его часть, которая касалась моих предполагаемых родственников.
Что поделать — у меня и в самом деле их не было. Ни сестры, ни брата, ни двоюродного дяди, ни троюродной племянницы. Мама умерла четыре года назад, когда я заканчивала аспирантуру в своем родном Филологическом институте, а папу я не видела ни разу в жизни, у меня даже фотографии его не было. А ведь родители мои были официально расписаны, я носила фамилию и отчество вполне определенного человека…
Дело заключалось в моей маме.
Очень давно, когда я была еще младенцем, она поссорилась с ним. Навсегда. К нам даже алименты не приходили, поскольку мама их и не требовала. Но он же был, тот человек, чью фамилию я официально носила… Интересно, жив ли он? И почему он не проявляет никакого интереса к моему существованию?
Наверное, он очень обиделся на маму, раз так и не появился в моей жизни. Мама не только умела обижаться, но с легкостью наносила смертельные обиды другим людям.
Я достала одну из ее ранних фотографий из альбома — на ней она была немного старше меня. Все говорили, что мы с ней были очень похожи — внешне по крайней мере. Та же худощавая миниатюрность, которая столь импонировала Саше, светло-серые глаза, длинные ресницы. Но на этом, пожалуй, сходство заканчивалось. У мамы были роскошные темно-русые волосы, которые не нуждались ни в каких укладках, потому что были пушистыми и вьющимися от природы, и большой рот с чуть приподнятыми уголками, отчего создавалось впечатление, будто она все время улыбается — надменно и капризно.
Я помнила всех ее подруг — толстую Киру Филимоновну, которая вечно бегала с авоськами; изысканную модель Тиану (работавшую тогда в известном доме моды, а теперь, она, наверное, уже на пенсии); секретаршу из какого-то скучного НИИ Любочку Гейзер, которая укладывала волосы наподобие каракулевой шерсти, в частые и мелкие завитки, отчего была больше похожа на овечку, чем на человека; еще какую-то Алису — с вечной сигаретой в мундштуке и рядами рябиновых бус на длинной шее…
Мама