Люблю, убью, умру... стр. 94
опять настанет день, когда мы будем говорить об этом! Лучше сейчас!»— Словом, мы должны отказаться от своих обещаний. Будем как брат и сестра, будем друзьями, отбросим безумные надежды на совместное будущее…— Ты ведь любишь меня? — шепотом спросила Дуся.— Люблю. И именно поэтому… Дуся, ты же приносишь себя в жертву! В жертву мне.— А что в том плохого? — вдруг нахмурилась она.— Я не могу быть счастлив, если ты несчастлива рядом со мной. А ты не можешь быть со мной счастлива, потому что отношения, построенные на одной жалости…Он говорил долго и бессвязно. Дуся отвечала ему — тоже бессвязно и многословно. В конце концов, они запутались в словах и обещаниях и замолчали.— Андрюша, ты же умрешь без меня? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла после долгой паузы Дуся.— Умру.— Вот! А я умру, если ты умрешь без меня…Андрей вдруг засмеялся. И засмеялась Дуся…— Ладно, мы умрем вместе! — басом торжественно произнесла она, и эта фраза прозвучала примирением.На лето они опять были вынуждены разлучиться и встретились только в октябре. Андрей по-прежнему писал ей письма. Все на той же непозволительно дорогой, роскошной бумаге красного цвета выводил слова любви и страсти.— Вы у нас самый почетный покупатель, — уважительно говорил ему приказчик из магазина канцелярских принадлежностей. — Хозяин велел вам скидку сделать — пять процентов-с…— Это меня не спасет! — мрачно пошутил Андрей. — Даже если половину скостите…Дуся относилась к нему трепетно, словно к больному, боясь обидеть случайным словом. Андрей сказал Дусе, чтобы она не так пеклась о нем («что я, инвалид, что ли?»), но это произвело обратный эффект.Со всеми прочими она вела себя ровно и спокойно, была весела и охотно смеялась, но стоило ей увидеть Андрея, как выражение лица у нее становилось тревожным и озабоченным. Совсем не этого ему хотелось, и про себя он теперь точно знал, что Дусе счастья не составит.Легче всего ей было с Карасевым. Он, старинный друг семьи, изображал из себя кого-то вроде доброго дядюшки, и постепенно их отношения с Дусей все больше принимали шутливо-доверителъный оттенок. Она даже начинала улыбаться заранее шаловливой улыбкой, стоило ей издалека заметить Ивана Самсоновича.— Он такой душка, — однажды удивленно призналась она Андрею. — Странно только, что другие этого не замечают… Давеча опять предложил рисовать меня.— А ты?— А ты? — переадресовала вопрос Дуся. — Ты не будешь опять ревновать?— Не буду, — сказал он, старательно скрывая ревность и отчаяние и улыбаясь холодной, мертвой улыбкой, думая про себя: «Мы притворяемся. Мы оба притворяемся друг перед другом!» — Если тебе надобно заручиться моим согласием — так вот, изволь.— Фу, что за официоз… — тут же надулась она. — Ты как будто назло… А я, между! прочим, еще ничего не обещала Карасеву. Он в каком-то новом образе меня видит, правда, я не поняла, в каком… Я, может, сама еще не захочу.Она уже играла небольшие роли в театре, и у нее были поклонники. В ней странным образом сочетались жертвенность и любовь к жизни, и двойственность эта начала разрывать ее душу…Но и эту, новую Дусю, Андрей любил не меньше. Двойственность мешала и ему, в нем спорили разум и чувства. Разум говорил, что Дуся рано или поздно ускользнет от него, утечет сквозь пальцы, как песок, а сердце говорило: надейся, она будет твоей, она обещала…Однажды они собрались вместе в синематограф.Андрей не
Переход на страницу