Любовь по договоренности стр. 89
которым женщина повязала голову, тоже был идеально гладким.
После ухода Марины я из интереса вытащила из общей кучи свой пуховик. Крашеный песец был по-прежнему мокрым, свалявшимся и более всего напоминал шерсть уличного кота, облитого помоями. Я принюхалась. Точно. Пах мокрой кошкой. А может быть, даже псиной…
Передернувшись от отвращения, я совсем уже собралась вдеть во влажные раскисшие рукава руки, как вспомнила о Георгии. Жалость, сострадание и, что самое главное, жгучая любовь к нему – все эти три составляющие, непостижимым образом сплавившись в один раскаленный стержень, вонзились мне куда-то под сердце с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Куда
я собралась? Как могу оставить в горе любимого человека? Пусть он отказался от меня ради… Неважно, ради чего. Важно, что сейчас он сидит за столом, будто в немом пустом помещении, где холодно и страшно и нет ни одной души, что могла бы помочь ему хотя бы заплакать, чтобы чуть-чуть облегчить боль.
Я бросила пуховик обратно в кучу с мокрой одеждой и подошла к Георгию. Он продолжал сидеть недвижимо перед остывшими блинами, полным стаканом киселя цвета знамени у ложа одалиски и нетронутой стопкой водки. Возле него был свободный стул, на котором в начале застолья сидел Сидоров. Поскольку Георгий меня не замечал, я на всякий случай поискала глазами примитивиста. Не хотелось бы, чтобы он вдруг вздумал в своем пьяном безобразии бороться со мной за место за столом. Но Сидоров и не собирался бороться. Он лежал на полу возле мольберта с пейзажем Бо и спал сном младенца, уютно устроив обе детские ладошки под тощей щечкой. Вадька, покинувший его, с самым угрюмым выражением лица пытался что-то то ли изобразить, то ли подправить на холсте, мольберт с которым был развернут к окну. Мне подумалось, завтра он испугается того, что наворотил нынешним вечером. Но не мне его останавливать.
– Георгий… – позвала я и легким движением дотронулась до плеча дорогого мне человека. Он вздрогнул так, будто его кожи коснулся оголенный провод под большим напряжением, и поднял на меня мертвые тусклые глаза. Таких я у него никогда не видела. Он будто заглянул в неведомое. Его зрачки, совершенно слившиеся с темно-карей радужкой, словно два страшных тоннеля, вели туда, в запределье, где нет места душам живых людей. Я тоже содрогнулась.
– Ты… Настя… – с трудом идентифицировал меня он. Голос его я не узнала. – Ты как здесь? Хотя… ясно… Прости, я немного не в себе…
– Вижу… Может быть, уйдем отсюда?
– Куда? – искренне не понял Георгий. Похоже, он собирался сидеть в мастерской сколько хватит сил, чтобы хоть этим искупить перед братом вину, которая сейчас обрушилась на него всей своей каторжной тяжестью и, возможно, мешала дышать, вцепившись ядовитыми щупальцами прямо в горло. Не случайно дыхание Георгия было хриплым, а голос чужим.
– Куда хочешь. Можем к тебе, – я хотела сказать «в «Гарду», но побоялась этим словом напомнить о проклятом толедском клинке, а потому закончила по-другому, – в стоматологию… Или поедем ко мне…
Георгий долго смотрел на меня, пытаясь понять, о чем я веду речь, потом лицо его несколько прояснилось, он огляделся вокруг и, похоже, наконец заметил, в какую пьяную бузу превратились поминки по брату.
– Да-да… – отрывисто произнес он. –