Лжедмитрий Второй, настоящий стр. 170
мало – 10–12 человек – все были перебиты, как собаки, без всякой жалости.
Из слуг царских, из отряда Дмитриева долго держались Склиньский, Станислав Липницкий, Борша, Чановицкий, Храпковский, Вонсович, Гарабурда и Головня.
С ними обошлись исключительно жестоко. Они находились в одном месте, сильно оборонялись, но согласились сдаться, не защищаясь, так как им присягнули, что они останутся в безопасности. А когда они сдались, спросили их сперва, который старший пан между ними? Отозвались „Склиньский“. Схватив его, они положили его крестом на стол и, отрубив ему руки и ноги и распоров брюхо, посадили во дворе на кол.
Других по-разному истязали, кроме Борши, который умело защищался, пока не наткнулся на засаду в сенях, где его подстрелили, а потом долго кололи ножами и над бездыханным трупом всячески издевались.
На улицах трупы людей пожирали собаки. А русские знахари вырезали жир из трупов.
Один благородный, достойный дворянин как выскочил в рубашке из постели, так и зарылся в погребе в песок, взяв с собой в кошельке 100 дукатов.
Русские нашли его, когда искали, не зарыли ли чего поляки. Он добровольно отдал им 100 дукатов, прося сохранить ему жизнь. Он говорил, что ни перед кем не грешен, ни перед царем, ни перед вельможами. Как он сокрушался, увидев, что
все его слуги, зверски порубленные, валяются перед воротами! Когда его повели по их телам, я видел собственными глазами.
Какой-то московит, увидев, что ведут связанного польского дворянина, закричал: „Руби! Руби его, глаголя, сукина сына!“ Тот склонился чуть не до земли и стал молить его так, что даже камень в земле смягчился бы, Бога ради сохранить ему жизнь. Он стал просить Христа ради, ради Угодника Николая и Пречистой Девы Марии, но мольбы его все равно не были услышаны.
Убийца замахнулся на него. Он вырвался от тех, кто его вел, низко склонился и сказал: „Ах! Вы, московиты, именуете себя христианами, где же ваше христианское сострадание и милосердие? Пощадите же меня ради жены моей и детей, покинутых в Польше“.
Но его просьбы и мольбы были тщетны. Убийца рассек ему предплечье, так что из раны длиною в пядь полилась кровь. На шум прибежали другие убийцы. Они так обласкали его саблями, что он упал на землю и испустил дух. Тогда негодяи стали ссориться из-за его окровавленной рубашки и портков.
Высокочтимый пан Казимир! В этот день иноземцы все теряли, а коренные жители приобретали. Каждый голодранец тащил в свой дом добычу: бархатные и шелковые платья, иногда в крови, золотые цепи, ковры, собольи и лисьи меха, чего ни он, ни его предки никогда не имели.
В этот день слышно было неимоверно много хвастовства и хвальбы. „Наш московитский народ очень могуч. Весь мир его не одолеет. Не счесть у нас народу. Все должны перед нами склоняться“.
Да, любимые московиты, когда вас сто против одного безоружного, то вы отважные, да когда вы к тому же нападаете на спящих, а не то, пожалуй, плохо бы обстояло с вашим могуществом, сколько бы сот тысяч вас не было.
Со слезами на глазах заканчиваю свое письмо. Уходит оказия. Не знаю, сумеет ли она до Вас добраться, ясновельможный пан Казимир.
Преданный Вам
Андрей Щепа».
* * *Из