Лжедмитрий Второй, настоящий стр. 188
уничтожить всю страну. Страна всегда может выстроить новый город, а вот Москва никогда не сможет восстановить столько городов и местечек, сколько будет уничтожено.
Впоследствии выяснилось, что он был абсолютно прав. А новый государь не очень любил, когда кто-то другой был больше прав, чем он, и при этом он обладал абсолютной памятью.
…Москва притихла. Жутко затрусил всесильный «господин наш». Еще бы, если поляки войдут, многим, может быть, даже персонально, придется отвечать за кровавый разгул в мае шестьсот седьмого года.
* * *25 июня 1608 года новый, он же прежний царь, во всех грамотах называемый Шуйским и патриархом Гермогеном «вором», обосновался в Тушино.
Городок был превращен в крепость. В центре были царские хоромы, царские службы, охрана, курьерская служба. По краям – надежные укрепления с пушками, конюшни и казармы.
После 25-го князья, бояре, стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы и городовые люди, дети боярские и подьячие и всякие иные люди стали с Москвы уезжать в Тушино.
Приехали князья Салтыковы, Сицкие, Черкасские, Иван Иванович Годунов, князья Шаховские, Засекины, Барятинские и многие «дворяне добрые» вроде Бутурлиных, Плещеевых и других. Они ставили свои дома, покупали дворы, вписывались в управленческие приказы Дмитрия.
Из всех перебежавших один князь Головин Василий Петрович пришел к Дмитрию, но, не узнав его, вернулся в Москву, говоря, что это никакой не Дмитрий, а какой-то самозваный вор и обманщик.
Купцы, московские торгаши и просто рисковые люди везли «кривопутством» товары в Тушино из-за барыша. Даже мушкеты, порох и свинец продавали они тушинцам на погибель своим близким.
И не мог Шуйский карать тех же самых Сицких, Черкасских, Салтыковых, ушедших в пользу Дмитрия, потому что вторая половина этих Сицких, Черкасских усердно служила ему самому.
В отличие от первого Дмитрия, который любил роскошь и в то же время легко переносил любые неудобства: спокойно мог спать на земле, подложив седло под голову, – Дмитрий Второй признавал только удобную
жизнь.
Он немедленно занимал лучший дом, требовал прекрасной еды, прекрасных вин и был чрезвычайно раздражителен и скор на кару.
После первого месяца противостояния он призвал Альберта Скотницкого и сказал:
– Пан Скотницкий, бояре-перебежчики говорят, что в Москве находится семья Мнишеков и послы Сигизмунда.
– Слушаю, государь.
– Шуйский ведет с ними переговоры о мире и скоро отпустит их в Польшу.
– Слушаю, государь.
– Проследи через твоих людей за ними и перехвати Марину с отцом.
– И послов? – спросил Скотницкий.
– Послы нам ни к чему, – сказал Казимир Меховецкий, присутствовавший при разговоре. – Не надо нам лишних осложнений с королем.
– Верно, – согласился Дмитрий. – А Мнишеков доставь хоть силой.
– Государь, но с ними будет большая охрана.
– Значит, возьмешь втрое большую, – велел Дмитрий. – Марина сейчас важнее десяти тысяч копейщиков. Признает меня Марина, признает вся страна, – добавил он.
– А как не признает, государь? – спросил Меховецкий.
– Вон сколько старейших бояр меня признало, она что, глупее всех, что ли?
– А как не признает, государь?
– А как не признает, мы этого никому не скажем. Мы скажем, что признала. Признала меня и в Козельск уехала. Потому что войны боится.
В это время в дом вошел ногайский князь Петр Урусов:
– Государь, «москва» из города вышла. На нас идет!
– И много «москвы»? – спросил Дмитрий.
– Просто тьма. К ним из