Мачо не плачут стр. 236
морда. Он у меня спрашивает: в твоей стране холодно? Я говорю: очень холодно. Чтобы не отморозить руки, мы носим вот такие перчатки. Ты представляешь? Этот конь решил, что я шучу! Не поверил, что эту штуку можно носить на руке. Хихикал и говорил, что я очень остроумный мистер!
— Да-а... Хорошо здесь... Было...
— Конечно! Где еще столько времени тебя станут называть сэром?
— Ты из Москвы сразу домой?
— Ага. Уже и билеты есть. А ты? В Питер?
— На Юпитер! О чем ты? Денег осталось — четыре доллара.
— Займи у Геше.
— Неудобно. Все-таки лама.
— Хочешь историю про лам? Было время, я жил в
Бурятии. Еще при Советском Союзе. В Бурятии очень много буддийских монастырей. Я там прожил целый год. Как дурак, колол всякие блядские дрова... Короче, в моем монастыре собирали пожертвования. Говорили, что на дацан. Люди последнее сдавали. Я один раз до утра столитровую бочку рублей пересчитывал. В смысле — купюр по одному рублю. А когда пересчитал, настоятель себе новую «девятку» купил.
— Серьезно?
Мы сидели под плакатом, сообщавшим, что личная безопасность пассажиров гарантирована правительством Малайской республики. Спинка пластикого креслица неудобно давила под лопатки.
— Я бы хотел быть ламой.
— Тебе бы не понравилось.
— Почему?
— У лам целибат. Тебе бы не понравилось.
— Совсем целибат?
— Как правило — целибат. Хотя... как сказать? По-разному бывает. Иногда придет какая-нибудь бурятская тетя-мотя помолиться... В общем, заодно и помолится.
Мы помолчали.
— К жене вернешься?
— Попробую.
— А если не пустит?
— Теперь пустит... наверное...
— Если пустит — там и оставайся.
— Не умничай.
— Я так скажу. Хочешь быть религиозным парнем?
— Ну?
— Будь им! Ламы ни при чем. Просто будь.
Непонятно откуда выплыл запах свежей выпечки. Я вспомнил, как раньше жена каждое утро готовила на завтрак блины... еще она пекла булочки... вкусные румяные булочки... когда-то я их любил. Жену люблю до сих пор. Наверное, люблю... хотя... что значит это дурацкое слово?
Зимнюю куртку я натянул поверх футболки. Жесткий мех колол голые локти. Было тепло и надежно. Будто кто-то гладил меня по голове. Будто все наконец стало совсем хорошо.
— Пассажиров рейса 3864 авиакомпании «Люфтганза», отлетающих во Франкфурт, просят пройти на посадку.
Лента транспортера. Белые стрелки на синем фоне. Надпись «No Smoking». Заложенные уши на взлете.
Вы когда-нибудь видели, как проявляют фотоснимки? Сперва на бумаге расползаются смутные пятна... а потом вы вдруг узнаете изображение. Эти силуэты я узнал быстро. Мы были давними приятелями. Безденежье... Жена, которая терпеть не может мою фамилию в собственном паспорте... Работа, которую терпеть не могу я...
Я возвращался домой.
В десяти тысячах метров ниже моего кресла проплывала Азия. Три миллиарда незнакомых мне людей. Никогда в жизни я больше их не увижу. Может быть, какого-нибудь серокожего мужчину в эту минуту бросает его серокожая жена.
В проходе не торопясь двигались красивые люфтганзовские фройляйн. Чудные, все понимающие женщины. Они развозили ужин. До меня дойти должны были не скоро. Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Проплывали смутные, но уютные картинки.
Мне было лет двенадцать. Я сидел на диване и разговаривал с отцом. И вдруг ОСОЗНАЛ, сколько ему лет. Сколько! ему! лет! Я смотрел в давно знакомое лицо — будто в посмертную маску. Жизнь после тридцати казалась