Мачо не плачут стр. 239
воздух был черным, острым, прозрачным. На крыльях голубей светился иней. В ларьках продавщицы кутались в негнущиеся турецкие куртки. Я долго пил кофе с молоком в привокзальном буфете. В кресле напротив дремал косматый цыган.
За восемнадцать часов пребывания в Москве я успел купить блок сигарет, выпить пива, поменять остатки рублей, забрать документы, выпить еще пива и несколько раз заблудиться в метро. Даже в толстой, с мехом, кожаной куртке было холодно. В глазах все скакало. Побаливали ноги.
С разговорами Папаускас не лез, но заснуть я так и не смог. Во Франкфурте «Боинг» сел, когда в Москве было уже два ночи. Пассажиры сгребли ручную кладь и потянулись к выходу. Аэропортовские туннели напоминали что-то из начальных уровней DOOM. В метре от меня цокала стайка католических монашек в сером.
У немца-пограничника был сизый мундир, сизые прожилки на скулах и сизифова мука в глазах. Он о чем-то меня спросил.
— Я не говорю по-немецки.
— Он спрашивает, собираешься ли ты получать транзитную визу?
— Нет.
— Streight throu the door. Than to left. Your flying block is «o-seventeen».
Чем ближе к своему «флаинг блоку» мы подходили, тем меньше европейских лиц оставалось вокруг. В зале ожидания было душно. Привешенные под потолок телевизоры транслировали соревнования по борьбе сумо.
Папаускас вертел головой, выискивая ламу. Потом плюнул и сел рядом.
— Это весь твой багаж? Один рюкзак?
— Меум омниум мекум порто.
Рядом сидела смешанная пара: немецкий мужчина в рыжих усах и маленькая азиатская женщина с маленьким азиатским ребенком на руках. Немец несколько раз вставал и ходил к регистрационной стойке ругаться. Насколько я понимал, ему не хватило места в салоне для курящих. Мне тоже не хватило. Когда пассажиров запустили в самолет, оказалось, что мое кресло расположено в носовой части, у самой кабины пилотов. Папаускас сидел через проход.
Было тесно. Противными голосами орали дети. Сосед справа был толстый, жаркий, неудобный. Я снял куртку, стащил свитер и убрал его в рюкзак.
Потом мы взлетели. Последний раз я ел больше суток назад, но есть и не хотелось. Я сказал стюардессе, чтобы она принесла пива. Перегнулся к Папаускасу.
— Слушай... а ты сам тоже... В смысле — буддист?
— Типа того.
— И как?
— Что — «как»?
— Это самое... Ну... Сложно стать буддистом?
— Ты хочешь стать буддистом?
— Не знаю. Наверное. Это сложно?
— Ты медитируешь?
— Чего?
— Зачем тебе становиться буддистом?
— А тебе зачем? Нужно же мне кем-то становиться.
— На самом деле стать буддистом не сложно.
— А твой этот... датчанин... он может... не знаю, как называется... он может покрестить меня в буддисты? Ну, ты понимаешь.
— Человек, который хочет стать буддистом, уже является буддистом. Главное понимать, что это такое.
— И что это такое?
Он встал, вытащил с полки свою дорогую сумку, порылся внутри и протянул мне брошюрку.
— Почитай. Здесь все написано.
На обложке значилось «Путь к окончательному Освобождению». Я отхлебнул пивка, открыл брошюрку и начал читать. Когда проснулся, в иллюминатор било солнце. В проходе, над головой, висел монитор. На экране был изображен синий Бенгальский залив, надкушенный острым полуостровом Индостан. Полуостров казался немного кариесным. Наш самолетик по диагонали полз в правый нижний угол.
Папаускас высунул нос из-под колючего люфтганзовского одеяла. Зевнул, сморщил лицо, повернул голову в мою