Мачо не плачут стр. 246
перед отъездом я, помню, провел в редакции. На кушетке кто-то храпел. У меня на коленях сидел молчаливый ребенок... не знаю чей. Я рассматривал бесплатные интернетовские порносайты и прихлебывал из липкого стакана. Ребенок тоже смотрел в экран. Из того, что происходило под утро, вспоминаются лишь бесконечные проверки документов на улице.
Все-таки странно, что на Конгресс послали именно меня. Было время, в газете меня ценили. Теперь, завидев вдалеке, коллеги судорожно разбегались по кабинетам. Если я приходил в редакцию трезвым, они тревожились и спрашивали, что произошло. Телефонные разговоры давно строились по схеме:
— Как дела? Давай встретимся?
— Денег нет.
— А мы не будем здорово напиваться.
И, конечно, развод. Хотя чего еще можно было ждать? Последние месяцы контакты с женой сводились к тому, что она стирала мое нижнее белье. Чем дальше, тем чаще отстирывать приходилось помаду. Соответственно, отношения становились совсем ни к черту.
М-да.
Я вышел на пыльный перекресток. Судя по карте, река должна была протекать где-то здесь. Я долго озирался и бродил по чумазым проулкам. Потом река нашлась. С одного ее берега на другой был переброшен гамак. Отклячив зад, в нем кто-то спал. Перейдя реку, я разглядел над крышами пагоду.
Буддийский монастырь Сумбун выглядел как аттракцион из Диснейленда. Слишком разноцветный, слишком нарядный. Китайские фонарики, клумба с яркими цветами. Стены монастыря были выложены вперемешку красными и желтыми кирпичами.
Вокруг не было ни души. Я поднялся по лестнице с широкими мраморными перилами. С крыши свешивались пестрые драконы. У них были глупые морды азиатских коньков-горбунков. Под навесом каменный пол казался даже немного прохладным.
Я подошел к массивной, в два моих роста двери и попробовал ее открыть. Заперто. Я постучал. Потом постучал погромче. Чуть не отбил себе кулак. Рядом с дверью стояла зеленая школьная доска, исписанная мелом. Может быть, на ней и был указан режим работы монастыря, да вот беда, я совсем не читаю по-малайски.
Я спустился обратно на раскаленную улицу и попробовал обойти монастырь вокруг. Встав на цыпочки, заглянул в восьмиугольное окно. Изнутри оно было прикрыто чем-то серым. С обратной стороны монастыря, прислонившись к стене, сидел громадный каменный Будда. Аккуратно сложенные в паху руки. Мочки лопоухих ушей лежат на плечах.
Я выкурил сигарету. Стояла мертвая тишина. У Просветленного были плотно зажмуренные глаза. Каменные ресницы намертво впивались в нижние веки. Будете проходить мимо, пожалуйста, не будите Будду.
Когда я выбрался обратно к площади с мечетью, уже начинало темнеть. Самое время пообедать. Я посчитал деньги. На каждом углу стояли жаровни. Аборигены толкались вокруг и громко чавкали. Проходя мимо, я внимательно разглядывал, что именно они едят. Возле одной жаровни мне предложили расфасованную в стаканчики из-под «Коки» бурую массу. По внешнему виду она напоминала человеческие глаза в собственном соку. У следующего поворота тощий малаец торговал шашлычками из нанизанных на лучину неоперившихся птенцов. Самый крупный из них был размером с большой палец ноги.
В боковой улочке светились буквы «BAR». Дверей в заведении не было. Под потолком вертелся вентилятор. За пластиковыми столами молча и неподвижно сидели аборигены. Никто ничего не ел.
— Могу я посмотреть меню?
— Меню? Что это?
— Я хочу есть. Понимаете? У вас есть еда? Понимаете?
— У нас есть лечонг. Еще есть