Македонский Лев стр. 1700
когда Парменион их освободил, разбив Спартанское войско. Мой отец тоже там был... ты знал об этом?
- Да, государь. Я позову твоих слуг, и они принесут свежую одежду.
Подняв окровавленный кинжал, Гефестион опустил его в мутную красную воду в кувшине, отмывая оружие. Затем вернулся к кровати, сорвав с нее пропитанное кровью одеяло и скрутив его в тугой сверток.
- Зачем кто-то сделал это со мной, Гефестион?
- У меня нет ответа, государь. Однако я удвою охрану вокруг твоего шатра.
Забрав кровавое одеяло, молодой офицер ушел, а Александр остался сидеть, глядя на свои руки. Почему я не могу ничего вспомнить, спрашивал он себя. Прямо как в Пелле, когда он встретил ту женщину, Аиду.
Она держала его за руку и предсказывала будущее. Аромат ее духов был острым, и она говорила об успехе и славе. Ее кожа была белее слоновой кости. Он вспомнил, как, будто в дурмане, протянул руку и сжал ладонью ее грудь. Ее пальцы ласкали его бедро, и она приблизилась вплотную, прижавшись губами к его губам.
Но потом...? Воспоминаний не осталось. Позже Аида сказала, что они с Олимпиадой убили вдову Филиппа с ее младенцем. Это было необходимо, уверяла она. Александр ей не поверил, однако не предпринял ничего для того, чтобы наказать женщину.
Тогда, как и сейчас, он проснулся в постели с запекшейся кровью на руках и лице.
* * *Пармениону казалось, что у него уже не оставалось больше места в сердце и душе для новой боли и страданий. Смерть Дераи и убийство Филиппа захлестнули его чувства огненной плетью, оставив его немым и опустошенным. Но теперь он понял, что ошибался. Убийство Мотака открыло новую незаживающую рану, и стареющий Спартанец преодолевал эти муки с трудом.
Слезы не текли, но стратег был потерян и безутешен.
Он сел в своем шатре с сыновьями Филотой, Никки и Гектором,
перед лежащим на узкой кровати телом Мотака. Парменион сидел рядом с покойником, держа в руках еще теплую мертвую ладонь Мотака.
- Выйди хоть ненадолго, Отец, - сказал Никки, подойдя к Пармениону. Спартанец поднял взгляд, кивнул, но не пошевелился. Вместо этого он перевел взгляд на своих детей: Фило был высоким и худощавым, копия отца; Никки - невысоким, темноволосым и коренастым; а младший, Гектор, был сильно похож на мать, с открытым лицом и широкими, невинными глазами. Теперь они стали мужчинами, а в детстве он редко их видел.
- Я был в твоем возрасте, Гектор, - заговорил Парменион, - когда Мотак поступил ко мне в слуги. Он был верным другом. Я молю богов, чтобы все вы встретили такую дружбу на жизненном пути.
- Он был хорошим человеком, - согласился Фило. Парменион изучал его лицо в поисках малейшего признака насмешки, но нет, в нем не было ничего, кроме сожаления.
- Я был скверным отцом для всех вас, - сказал вдруг Парменион, и сам удивился. - Вы заслуживали большего. Мотак никогда не упускал случая укорить меня за краткие приезды. Я желаю... желаю... - Он запнулся на миг, затем глубоко вдохнул и выдохнул. - Но, в конце концов, желая изменить прошлое, ничего не добьешься. Позвольте сказать одно: я горжусь всеми вами. - Он взглянул