Манечка, или Не спешите похудеть стр. 185
пока они не уснули.
Под утро им приснился сон. Весенний сон, и один на двоих.
…Лодка шла споро, подхлестнутая мотором корма напористо взрезала тугую волну. Недавно кончился ледоход. Выброшенная из реки, по берегу ноздреватыми льдинами умирала зима. Зеленые сумерки купались в начинающей проклевываться листве. Резкий речной ветер раздувал грудь Виталия — сердце в ней сжималось больно, часто и отдавало в пальцах холодной дрожью. Маняша, закутанная в лоскутное одеяло, сидела на носу лодки.
На косогоре промелькнули первые дома заброшенной деревни с заколоченными окнами. Кое-где темные провалы зияли мертвой пустотой, лишь в проеме одной избенки белела полуразрушенная печь. Гулко чихнув, моторка подлетела к берегу, и прилив обдал лица сидящих в ней колючими брызгами. Слизывая с губ холодные капли, Виталий с недоумением отметил их солоноватый вкус.
Ноги помнили каждый выступ каменисто-песчаной тропы. Виталий открыл скрипучую калитку, пропустил Маняшу вперед. Старый дом возвышался на пригорке, немного нескладный, но крепкий, бронзовея матерым крестом лиственничных стропил. Крыльцо радостно всхлипнуло под ногами.
Вошли в полутемные сенцы. Нерешительный утренний луч осветил из-за спин гостей заветный угол, где стояла бадья. Виталий нагнулся: на днище посверкивала вода, и в самой середке круга плавала одинокая шафранная хвоинка. Вспомнилось, как мальчишками ставили с Егоркой донки и жерлицы на щуку. Лакомились мелкой рыбешкой тугунком, ели сырой, обмакивая в соль и даже не потроша. Ночью Виталий, мучась жаждой, крался к бадье тихо-тихо — берег чуткий сон деда-бабы…
В доме витали горький аромат сушеных одуванчиковых листьев и запах обжитого тепла. В солнечных бликах на крашенных охрой половицах вспыхивали ослепительные искры. Обгорелый фитиль керосиновой лампы на столе поддразнил язычком, выглядывая из филигранного жестяного гнезда. На кровати лежало незаконченное вязание, будто бабушка отложила его и вышла подоить корову… Виталию вдруг почудилось, что бабушка вот-вот зайдет и бросится ему на грудь, смеясь и плача. А за ней — дед, тщедушный, с прозрачной бородкой, запрыгает вокруг, не зная, как обнять захваченного бабушкой внука.
Дух родной избы исторг из горла глухой стон. Виталий подумал: сколько же лет он не был здесь — восемь, двенадцать? А ведь рукой подать, на моторке и четырех часов не плыли. Правда, в стариковском селе никто не жил. Какое-то время оставался сосед Евся — вот и деревня вся… Но Егор однажды сказал, что дед Евсей помер. Никто не знает, сколько пролежал по зиме в одиночестве, усопший, в заранее заготовленном гробу — руки крестом сложены, глаза закрыты…
Виталий с Маняшей недолго пробыли в доме. Вышли, не оглядываясь, словно стыдясь чего-то. Виталий погладил платиновое бревно стены, выдернул отставшую
щепку и сунул ее в нагрудный карман куртки. Ржавые петли калитки прощально скрипнули за спиной.
Видение сделало скачок и, оставив лодку скучать на берегу, переместило их в квартиру Виталия. В ней уже сидели гости: Егор, чужой старик, женщина и козел. Никто ничему не удивлялся, будто так и должно быть — мертвые вместе с живыми. Маняша обняла старика и женщину. Егор поднялся навстречу другу. Лицо Егора было чисто умыто, глаза сияли.
— Здравствуй! — сказал Виталий.
— Да, — кивнул тот. — И ты — здравствуй.
— Мы были в деревне, Егор…
— Были — ну и что. — Друг приподнял брови и переглянулся с остальными.
Женщина позвала к