Материя. Том 2 стр. 17
важной шишкой из адмиралтейства, обычным корабельщиком из числа тех, что устраивают морские круизы по маршруту Лондон – Тасмания. Скотленд-Ярд организует такие для одиноких джентльменов, неравнодушных к чужому добру. Поместье Брикендон – не слыхал?
– Нет.
– Каторжники, сказал он, в массе своей пестры и не похожи друг на друга. Фальшивомонетчики из Кроуборо, убийцы из Сифорда, брайтонские разбойники, нортгемптонские душители… В жизни не найдешь столь разношерстной публики, как на борту каторжной посудины, даже в парламенте! Но через некоторое время, проделав этот рейс раз пять, постепенно начинаешь вычленять отдельные лица из общей массы, мысленно разделяя их на две категории. Первая – молодые и сильные. Физически крепкие, уверенные в себе, не дураки подраться, нередко уже имеющие кровь на руках, они с первого дня на борту играют мускулами, заедаются с охраной, точат тайком самодельные ножи и шлепают картами. Вторая категория – старики вроде меня и увечные калеки. Седые, вялые, бесцветные, слишком слабые и немощные, чтобы кому-то угрожать, равнодушные ко всему, включая собственную судьбу, они готовы безучастно сидеть на солнышке целый день, поплевывая в воду. Первые смотрят на них презрительно – дряхлая капуста, ничтожества. Но знаешь что?
– Что? – покорно спросил Лэйд.
В серых глазах Торпа мелькнула бесцветная искорка.
– Сделав несколько рейсов, мой приятель заметил одну странность. Каторжники из первой категории, которых он привозил к тасманским берегам в прошлые разы, отчего-то резко теряли в количестве. В то время как каторжники из второй категории оставались почти в том же числе. Сильные исчезали, а слабые продолжали жить. Разве не загадочно? Разве это не нарушение выведенного почтенным Дарвином закона жизни?
– Не так загадочно, как проклятые восемь пенни, которые я уже месяц пытаюсь сыскать, – пробормотал Лэйд. – В чем разгадка?
– Мой приятель разбирался некоторое время, но все же разобрался. Первые были сильны. Но это не было их спасением, это было их погибелью.
– Объясни.
– Сила – полезная штука, но имеет значение, лишь только когда располагает точкой приложения себя к чему-то в пространстве. Лишенная такой точки, запертая внутри себя, она быстро превращается в саморазрушающую искру, исходящую жаром, слепой кинетический сгусток. Оказавшись на тасманских берегах, в чудовищных условиях, кажущихся кошмаром для белого человека, сильные погибали первыми. Их сила, ярость, самоуверенность не давали им покорно подставлять голову, принимая смерть. Они боролись и…
– Умирали еще раньше?
Торп осторожно кивнул.
– Некоторые бросались на охрану – и получали свои несколько гран свинца между лопаток. Другие удирали в джунгли, где их пожирали леопарды, или сигали в воду, не подозревая о смертоносных рифах и акулах… Сила не может оставаться в покое, она обречена искать выход и крушить стены в его поисках. Не понимая, что губит саму себя, будучи заключенной в замкнутый круг саморазрушения. В то же время увечные, старики и калеки спокойно существовали, иной раз весьма внушительное время. Не томимые силой, не испытывающие соблазнов, они были согласны просто жить в любом качестве – и жили гораздо дольше своих незадачливых и более сильных товарищей. Вот тебе и Дарвин.
Лэйд заворчал, потирая подбородок. Сам не зная, что испытывает, досаду или облегчение.
– Премилая история. Ты имел бы с ней успех на каком-нибудь благотворительном обеде. Может, даже какая-нибудь расчувствовавшаяся дама подарила бы тебе шиллинг.
Торп пропустил остроту мимо ушей, его глаза сохранили сосредоточенный серый цвет – цвет холодной земли, укрытой густой тенью ветвей.
– Завтра по всему Хукахука расцветут лепидодендроны – и никто не обратит на это ни малейшего внимания, будто так и положено. А может, коровы начнут давать вместо молока чистый джин, или у нас появится новый зеленый цвет – никто и ухом