Меч и плуг стр. 2
армии Богуславского. Другой полк во главе с самим комбригом рассчитывал ударить скрытно и внезапно. Была надежда, что с армией Богуславского (а это примерно половина сил мятежников) будет покончено в результате первого же стремительного боя.
Неожиданно Котовский приподнялся с табуретки и, не прерывая чтения, стал ловить створки раскрытого окошка. Борисов сунулся помочь. От деревенского колодца доносился голосище эскадронного командира Девятого, распекавшего старика Поливанова за упущенную на водопое цибарку. Ругался эскадронный по обыкновению забористо, его зычная брань висела над утренней деревней. Девятый, полный георгиевский кавалер, был убежден, что крепкое слово необходимо коннику так же, как шашка, и слыл в бригаде неисправимым матерщинником; таких виртуозных ругательств бойцы не слыхивали никогда, хотя были тоже народ тертый и на язык находчивый.
Прикрытое окошко нс могло заглушить пушечного голоса эскадронного, — расходясь, Девятый забирал все круче, выше:
— …в трон, в закон, в полторы тысячи икон, в тридцать три святителя, в сорок четыре благотворителя…
«Господи, да кончит ли он?» — подумал Борисов, заметив, как тяжелеют веки и в узкую полоску сжимаются губы Котовского.
— …и бабушку в загробное рыдание! — оборвал наконец Девятый, и комбриг с минуту сидел, уставившись в донесение. Потом вздохнул и красноречиво глянул на комиссара.
«Ну, Девятый… ну, пес…~ втихомолку кипел комиссар, — ох и дождешься же!»
Человеку, которого
так мастерски «раскатывал» эскадронный командир, Герасиму Петровичу Поливанову, но его годам сидеть бы сейчас в Умани, где бригада, отправляясь в Тамбов, оставила свои тылы, по старик взмолился, за него заступился Девятый, и дело было решено: пускай воюет.
Два года назад Герасим Петрович пришел в бригаду с сыновьями Глебом и Борисом, могучими, рослыми париями. Глядя на них обоих и на невзрачного старичка отца, не верилось, что такое тщедушное тело могло дать жизнь таким богатырям. Старик привел сыновей к Котовскому, чтобы отомстить за спаленную белогвардейцами хату, за изнасилованную офицерами дочь. В боях Поливановы отличались тем, что выискивали офицеров, и не один золотопогонник валился с седла с разрубленной головой. Сам старик имел особенно верный глаз и крепкую руку.
После удачных боев Герасим Петрович бывал оживлен, точно у родии погостил, но в передышках тускнел и начинал томиться.
Позапрошлой осенью в жестоком ночном бою под Новой Греблей погиб старший, Глеб, и с того дня старик стал запивать, опускаться. Младший из Поливановых, Борис, стыдился отца, выговаривал ему и просил «поддержаться», но что-то совсем сломалось в душе старого кавалериста, безнадежно потухли глаза. Из эскадрона Герасим Петрович скатился в обоз и наверняка остался бы в Умани, если бы не Девятый.
На подоконнике, переставленный с накрытого стола, красовался праздничный кулич с белой глазированной коркой в красных и синих просяных крапинках. Вообще в доме стоял торжественный пасхальный аромат сдобы, воска и нафталина. Прибытие первых эшелонов бригады в Тамбовскую губернию совпало с большим весенним праздником.
Котовский кончил читать и, разочарованно посапывая, долго потирал бритую голову — крепко проводил ладонью от затылка ко лбу.
— На, — бросил он комиссару донесение и всем массивным телом, раскрытой грудью оборотился к нарочному. Зацепа почувствовал себя неуютно.
— Передай своему: писарь!
Переступив с ноги на ногу, Зацепа устремил взор на потолочную матицу. Дескать, ваше дело — ругать, мое слушать; дисциплину понимаем. Криворучко в полку любили, и насмешку над ним