Меч полководца стр. 34
под красными знаменами песни труда и свободы…»
Он потер лоб ладонью и продолжал писать, выговаривая вслух каждое слово:
«Мы начали. Мы кончаем. В субботу ночью разобрать баррикады и всем разойтись далеко… начальники дружин укажут, где прятать оружие.
Мы непобедимы! Да здравствует борьба и победа рабочих!»
Приказ унесли, чтобы размножить на гектографе.
В штаб собрались командиры дружин. Пришел и Михаил.
— Фугасы в баррикаду заложены? — отдавал последние распоряжения Литвин-Седой. — Не торопитесь взрывать. Пусть враги подойдут поближе… Баррикада должна взлететь вместе с ними… А потом уходить, уходить… Винтовки отдайте спрятать товарищам из прохоровской дружины. Прохоровцы, выведите иванововознесенцев. А потом рассыпьтесь поодиночке, товарищи. Не спешите на вокзалы, там будет облава…
Михаил одним из последних уходил с Пресни.
Нет больше у него дружины. Той, что должна была стать ядром будущей революционной армии восставшего народа. Он уходил с Пресни проходными дворами, которые так и не стали крепостями. Да и зачем восставшему народу крепости? Они для осажденных. Народ будет штурмовать крепости, тогда он победит. Оборонительная тактика еще никого не приводила к победе… Защищаясь, нельзя разгромить врага… И одной отваги еще мало для победы. Ведь Пресня захватила в бою даже не одну, а три пушки и не смогла повернуть их против врага. Это непростительно! Три пушки… Их можно было поставить… Но разве он знал, где лучше поставить пушки?..
И, как слабое утешение, всплыли в памяти слова древнего историографа, автора жизнеописания Александра Македонского: «Судьба учит военному искусству также и побежденных».
Также и побежденных…
Побежденных…
А за спиной зарево пожара. За спиной треск ружейных залпов:
«Рота, пли! Ро-о-о-та-а-а… пли!»
На Пресне начались расстрелы. По всей Москве началась лютая расправа. Ничком упал на обледенелую мостовую молодой человек в студенческой шинели. Любой одетый в студенческую шинель может быть убит на улицах Москвы, потому что солдатам внушили: бунт затеян студентами… Выстрелом в упор убит рабочий паренек. Любой рабочий паренек может быть
расстрелян без суда и следствия. Только потому, что он рабочий. Что взглянул смело. Что не свернул в сторону, встретив солдат, или, наоборот, опасливо их обошел…
Выстрелы, выстрелы гремят по Москве.
По улицам скрипят полозья саней. На санях тела расстрелянных.
Михаил несколько дней скрывался в Москве. Прятали его земляки, студенты-верненцы. На одной из студенческих квартир Михаил встретился с Затинщиковым. Владимир Павлович в отчаянной тоске вышагивал по комнате из угла в угол:
— Горстка безумцев с револьверами против пушек! Все кончено! Все погибло!
Он остановился напротив сидевшего за столом Михаила и беспомощно спросил:
— Почему вы со мной не спорите? Почему не доказываете, что ничего не погибло?
— Я не хочу спорить! Я хочу работать. Вы сами меня учили. Работать, работать, работать… Мы начнем все сначала!
— Куда вы теперь?
— Домой. В Иваново-Вознесенск.
— Не опасно?
Михаил пожал плечами: детский вопрос.
Казалось, они поменялись ролями. Когда-то Затинщиков учил юного гимназиста, что значит быть настоящим революционером. Встреча с ним помогла Михаилу выбрать тот путь, которым он идет… Сколько уже идет он этим путем? Разве всего лишь год? Каким он оказался огромным — этот год, с осени 1904-го до декабря 1905-го. Он вместил в себя Кровавое воскресенье, иваново-вознесенскую стачку, собрания на Талке, гибель Отца, первый бой с самодержавием и первое поражение…