Меч полководца стр. 84
их защитить от вас, — никто не даст басмачу и лепешки. Народ хочет мирно трудиться. Мы установим мир в Туркестане. И когда придет для народа счастливая пора, никто добром не вспомнит ваше черное имя. Пока не поздно — складывайте оружие. Я обещаю вам полное прощение…
Михаил Васильевич закончил по-киргизски, зная, что Мадамин-бек поймет:
— Даже если сидишь криво, говори прямо.
В ответ Мадамин-бек коснулся ладонью английского кителя — там, где было сердце.
— Клянусь жизнью, что буду честно служить Советской власти.
«Хитрит он или говорит правду? Согласен сложить оружие или просто прикидывается раскаявшимся, а потом опять повернет свой отряд против Советской власти?» — думали спутники Фрунзе.
— Я вам верю! — сказал Фрунзе Мадамин-беку. — Приводите свой отряд в Наманган.
Фрунзе и двое его спутников прошли мимо басмачей, смотревших исподлобья, вскочили в седла и выехали на дорогу.
Спутники поглядывали на Михаила Васильевича: не прибавить ли ходу? Черт их знает, этих басмачей, вдруг вдогонку полетят пули. Но Фрунзе не торопил коня. Он не лгал Мадамин-беку. Он на самом деле поверил басмачу.
И Мадамин-бек понял, что ему поверили. Понял по открытому взгляду Фрунзе, по тому, как спокойно уезжал этот непонятный ему, безоружный, доверчивый русский сардар.
С доверием Мадамин-бек встретился впервые. Англичане искали своей выгоды. Курбаши обмалывали п предавали.
Мадамин-бек привел свой отряд в Наманган. Фрун зе назначил его командиром красного конного полка.
Англичане назначили нового амир лашкар баши — Курширмата. Но вскоре новый амир лашкар баши прислал гонца к красному командиру Мадамин-беку, сообщил, что тоже решил сложить оружие, и пригласил на мирные переговоры.
Встреча была назначена в кишлаке Вуадиль.
На переговоры Мадамин-бек поехал с комиссаром полка Сергеем Суховым. Их сопровождал небольшой отряд.
— Вуадиль, если перевести, значит чистое сердце. Там святые места, — говорил Мадамин-бек по дороге комиссару. — Тот, кто назначил переговоры в Вуадиле, не посмеет обмануть.
Сухов молчал. Не очень доверял он и самому Мадамин-беку. Все-таки бывший басмач. Кто его знает…
Они ехали крутой горной дорогой. Впереди показались низкие дома с плоскими крышами.
У самого кишлака навстречу отряду высыпала толпа дервишей — нищих странников по святым местам. Дервиши исступленно крутились в дорожной пыли, что-то выкрикивали. Сухов придержал коня, чтоб не сбить ненароком кого-нибудь из этих полусумасшедших людей — в коросте, в грязных лохмотьях. Мадамин-бек ехал так, словно перед ним была чистая дорога, и дервиши сыпали ему вслед визгливые проклятия.
Улочка небольшого горного кишлака была безлюдна. Вдоль нее тянулись высокие глиняные дувалы.
Отряд двигался теперь гуськом, И когда он весь втянулся в узкую улочку, из-за дувалов выскочили прятавшиеся там басмачи.
Завязалась рукопашная схватка. Красноармейцы пробились к ближнему двору, засели за дувалом. Сухов пересчитал — осталось двадцать шесть бойцов. Двадцать седьмой — он сам. Двадцать восьмой — Мадамин-бек.
В конце улочки показался верхом на коне новый амир лашкар баши Курширмат.
— Выходи! — крикнул он Мадамин-беку. — Тебя не тронем!
Мадамин-бек выстрелил мгновенно, почти не целясь. Конь Курширмата рухнул в пыль. Одноглазый басмач с руганью выбрался из-под коня, спрятался за угол дома.
Красноармейцы шашками просверлили в дувале бойницы, чтобы отстреливаться. Бой продолжался неравный. И не было никакой надежды, что кто-нибудь придет на выручку.
Их оставалось все меньше. Был ранен пулей в плечо
Мадамин-бек. Сухов