Мемуары советского мальчика стр. 3
ору в рамках возможного из-за блокировки рта трубой. Собираются прохожие, некоторые наиболее сердобольные пытаются меня отодрать от трубы, язык рвётся, появилась кровь — я ору.
А что делать?! Хорошо, садик был рядом, через пару домов, и до них быстро донесся слух о необычайном происшествии. Прибежала тетенька с чайником кипятка и начала лить. Ну, не на язык, конечно, а рядом на трубу. Язык отлепился. Меня, зареванного, утащили в садик, обмазали окровавленную пасть зеленкой и компенсировали мои страдания горой конфет (прям, хоть каждый день прилипай). Несколько дней я ходил с зелёным ртом, все пацаны мне дико завидовали, некоторые говорили, что «можем повторить», но не повторяли, слабаки!
А язык мой с той поры стал очень болтлив — думаю, что заметно…
Старая графиня и старая комсомолка
В моем детсадовском возрасте и пару лет после — уже в школе — наша семья проживала на ведомственной квартире — в нарсуде. Дело в том, что бабка моя по отцу — Мария Васильевна — была на ту пору одной из двух районных судей, или, как их тогда называли — народный судья. Для советских времен может показаться противоестественным, но судей тогда именно выбирали на местных выборах, как шерифов в США. Да, конечно, это была креатура райкома-обкома КПСС, выборы были формальные и безальтернативные, но они были. Сейчас их нет, и судей кто-то назначает по своему вкусу. Наверное, они даже соревнуются между собой за мантию — кто больше подтянется, или кто больше выучит законов наизусть — не ведаю. Но у моей бабки мантии не было, только строгие юбка и кофточка.
Попробую описать как жили народные судьи в СССР при позднем Хрущеве и раннем Брежневе. Да, тут надо учитывать такой нюанс касательно меня лично: моя родная мать умерла, когда мне еще 4-х лет не было (это отдельная трагедия) и я ее, увы, не помню. И первые пару лет после ее гибели, пока отец снова не женился, я состоял как раз на попечении его и бабушки Марь Васильны. В основном, конечно, бабушки.
Понятное дело, что она шла на всё, чтоб я не осознавал свое сиротское положение и даже сама эта тема у нас была под запретом. Но вот только доброхотные тётки портили картину, когда, встречая меня на улице, они начинали умильно улыбаться, смахивая скупую слезу, и совали мне очередную конфету с шоколадкой: кушай, мол, кушай, сиротка, кто же тебе еще конфетку даст, ведь мамки-то у тебя нет…». Уж не знаю, как могла вызывать такую жалость вечно лоснящаяся рожа упитанного младенца, но факт остается
фактом: в конфетах и игрушках я «как в сору» рылся. В детстве я был капризен и требователен, с успехом играя роль доминантного ребенка.
Как только бабушка успевала крутиться и по хозяйству (при полном и абсолютном отсутствии любых коммунальных удобств), и на непростой своей работе — она постоянно между делом от руки писала приговоры — уму непостижимо! Судите сами…
Жили мы реально в каком-то «котухе» (где сейчас бы породистых собак не стали держать) в здании суда еще дореволюционной постройки. Со двора к нам было крылечко (другое крыльцо служило единственным входом и выходом для осужденных, милиции и публики), по бокам два чулана,