Мемуары советского мальчика стр. 35
говорила, что всё нажитое до 1941 года, в том числе и золотишко, ушло в войну в обмен на еду. Значит, у кого-то она тогда была в избытке?
Дед спал на железном топчане в большой кухне, там же стоял стол с простыми табуретками и еще две солдатские койки для квартирантов. Печь у дедов была русская, шикарная, но в каком-то усеченном формате: сверху было пространство где можно поваляться, но внутри печи не было места для помывки (в русской печи мылись как в бане) и, стало быть, мылись они всю жизнь в каком-нибудь корыте, бань в округе не было, да и дед не дополз бы до них, еле передвигаясь на своих костылях.
Их взрослые сыновья к тому времени давно жили в Воронеже и периодически приезжали к своим старикам помочь с дровами и углём и по огороду. Между прочим, они всеми вместе в 50-е годы умудрились на месте старой саманной халупы (избы) отстроить и отделать своими силами вполне приличный деревянный дом, в который я потом и приезжал погостить. В новом доме было аж две комнаты, где бабка и я размещались в горнице на кроватях с перинами и кружевами — это, наверное, была у неё единственная ценность. А еще с каждого угла строго взирали на происходящее лики святых и угодников — бабка была ужасно богомольная и соблюдала все православные обряды. Хотя мои родители и запрещали ей приобщать меня к церкви, я поневоле со временем начал различать кто есть кто на этих ее картинах, какой рукой надо креститься и как разжигать лампадку.
Насчёт церкви. Тогда было не как сейчас — по сорок сороков церквей и часовен в каждом хуторе — на весь район действовали всего один-два православных храма, куда моя бабка безотносительно чего бы то ни было ходила каждый воскресный день (на обратном пути посещая базар) и таскала меня за собой. Платой за ожидание её у порога церкви был стаканчик мороженого.
Дед прожил, получается, 75 лет, несмотря на тяжелое ранение и инвалидность, то есть изначально в нём был заложен большой запас прочности. Другой мой дед — дед Костя по отцу — прожил тоже 75 лет, но он был активным сторонником НОЖа — Нездорового Образа Жизни. Между прочим, он был наследственный слесарь (наследственный, так как и его отец Пётр Федорович работал там же в той же должности аж с 1888 года) — на Воронежском паровозоремонтном заводе им. Дзержинского. У Петра Федоровича было 11 детей, у деда Кости 5, у моего отца нас с сестрой двое, у нее никого, у меня двое, внук у меня пока один. Получается вот такой демографический график: 11 — 5 — 2–0 — 2–1. Только Путину не показывайте.
Обе мои бабки прожили по 87–88 лет, сохраняя память, сознание и даже частично трудоспособность почти до самого конца. И это, несмотря на все невзгоды и пережитые катаклизмы, начиная с 1917 года и практически до самой их кончины. Книжка «Как закалялась сталь» — это как раз про них.
ЭпилогЯ к чему пишу эти автобиографические — во многом — строки, которые никому, включая мою семью, тысячу раз не нужны?
Во-первых: я пытался пошатнуть укоренившийся миф о счастливом,