Московская метель стр. 28
дремучих, темных муромских лесах всяка нечисть бродит тучей, на прохожих сеет страх! — пел лохматый юноша, терзая гитару, и в раскрытом чехле, лежащем перед ним, блестела мелочь, среди рублей и пятерок попадались там монеты вовсе странные, и квадратные, и даже в виде креста.
Чуть дальше художник, сидя на табуретке, рисовал портрет, модель, чернокудрая девушка, улыбалась так, что на щеках темнели ямочки, и ее лицо, очерченное штрихами карандаша, возникало на большом лице бумаги.
По бокам от бордового берета живописца, из густой седины, похожей на каракуль, торчали крохотные рожки.
Словно заметив взгляд, художник повернулся, оглядел Мишку с головы до ног, после чего усмехнулся и подмигнул — как своему, как тому, с кем ты делишь неведомый остальным секрет. Вспыхнуло над беретом нечто вроде нимба из багрового огня, и исчезло, оставив лишь сомнения… было или почудилось?
Дальше потянулся длиннющий книжный ларек, уставленный старинными фолиантами.
Продавец, крохотный и бородатый, словно гном из «Властелина колец», аккуратно смахивал метелочкой залетевший под навес снег, говорил с двумя покупателями одновременно и отсчитывал сдачу.
Когда Мишка проходил мимо, ему показалось, что книги негромко погромыхивают, сердито шелестят страницами, и даже пихаются, норовя отвоевать у соседей немножко места. Захотелось остановиться, взять огромный том в руки, как откормленного кота, погладить золоченый корешок.
— Мальчик, ты что здесь делаешь? — спросил продавец неожиданно писклявым голосом. — Или у тебя дело?
Мишка смутился — а, точно, он же не просто так гуляет, а ищет гостиницу!
Как ее, кстати, «Арбатская площадь» или «Старый Арбат»?
Можно, конечно, спросить, хотя бы у этого продавца, но куда интереснее отыскать самому. Вроде бы после Кремля и обеда одноклассников должны повезти на длинную экскурсию по Выставочному центру и затем на Останкинскую башню, чтобы оттуда полюбоваться столицей…
А значит, у него еще есть время.
Но про гостиницу Мишка помнил ровно до следующего художника, окруженного пейзажами на подставках. Тут были крохотные дворы, зеленые и уютные, с покосившимися заборами и развешенным на веревках бельем, маленькие церкви о многих главках, устремленные в ясное, открытое небо, Кремль, совсем не такой, как сейчас, но почему-то более настоящий, живой.
Каждая картина представлялась целым миром, и то, что он был заключен в рамку, ничего не меняло.
— Это что тут у вас, старая Москва? — спросил один из прохожих, в длинном черном пальто, с тонким портфелем в руке.
— Да, — ответил художник, плотный и бородатый, немного похожий на Деда Мороза.
— Но она давно мертва.
— Пока она есть в моей памяти и на картинах, она жива, — художник сердито нахмурился. — Думаете иначе?
Обладатель черного пальто и портфеля не стал спорить, лишь надменно усмехнулся и затопал дальше.
Мишка прошел мимо выкрашенного в синий цвет троллейбуса, переделанного под кафе. Крохотный домишко с вывеской «Елки-палки» показался отчего-то настолько несимпатичным, что захотелось перейти на другую сторону улицы.
Промелькнул и пропал за высоким забором силуэт часовни, окутанной синим огнем.
Мишка обогнул скрипача, игравшего что-то печальное, обошел толпу, собравшуюся вокруг уличного фокусника — тот доставал из рукавов голубей, выпускал в темное небо, и те летели через снегопад, недовольно хлопая крыльями.
Остался за спиной еще один художник, а потом слева встал мрачный серый дом, похожий на башню средневекового замка.
Мишка не особенно удивился, когда задрав