Московская метель стр. 38
люди, что жаждут изменить мир по собственному мятежному хотению с помощью насилия. Не целый мир, конечно, ну а для начала Москву.
Это Мишка понимал — любителей сделать все по-своему с помощью кулаков отыскать нетрудно, вспомнить хотя бы того же Ваську Горелого из седьмого «А» или Коляна из соседнего дома; да и среди взрослых такие попадаются, только они обычно не дерутся, а орут и грозятся.
— Если же дело у них сладится, то быть всем в столице одинаковыми, стрижеными под одну гребенку — такими проще вертеть, чего скажешь — все исполняют, не спорят и не сомневаются. Токмо город с такими насельниками живым быть не может, ведь таинство жизни в разнообразии, в том, чтобы всякое было, и темное, и светлое, и остальные цвета между ними…
Алиса вышла из комнаты, а Кучка смирно сидел у двери и тоже, как казалось, слушал.
— Посему Москва наша, разумом и волей наделенная, подобной судьбы себе не желает, — Алексей Федорович говорил негромко, но уверенно, чувствовалось, что в сказанном он не сомневается. — И обороняет себя, да вот только не сама, ведь то, что людьми творится, только людской же силой и должно быть остановлено.
— Как так, разумом и волей? — спросил Мишка, воспользовавшись новой паузой. — Ух ты! Это как мы с вами?
Тут вошла Алиса с упаковкой ваты и пузырьком в руке, и он не удержался, посмотрел в ее сторону. А когда перевел взгляд обратно на хозяина квартиры, то увидел, что тот мягко, понимающе улыбается.
Наверняка заметил, что Мишка на его внучку таращится… ух, стыдно-то как.
— Ну, почти, — сказал Алексей Федорович, вновь становясь серьезным. — Похоже на нас. Понравилось ли ей, что лик ее изуродовали таким уродливым наростом, что под видом Петра на берегу реки воздвигся? Или тем непотребством гнусным, коим Поклонная гора обезображена?
— Должно быть, Москва очень старая, — тут Мишка почесал в затылке. — Столько веков…
Возившаяся c Кучкой Алиса что-то сердито буркнула.
Алексей Федорович усмехнулся:
— С одного боку конечно, старая, а с другого — молодая и красивая. Это уж как увидеть. Хотя ты именно потому, что зришь то, что другие не могут, и стал частью той людской силы, что должна Москву оборонить…
— Я? — Мишка едва со стула не упал.
Нет, он, конечно, пацан крепкий, но на то, чтобы кого-то от чего-то оборонять, взрослые есть… Он же не Супермен в синем трико и не Бэтмен с кожаными ушами и даже не человек-паук, паутина из рук!
— Да какой из меня защитник? — сказал он. — Дело святое, да только я ничего и не умею. Смотреть-то —
эка невидаль, все глаза таращат.
— Тут ты не прав, — Алексей Федорович покачал головой. — Видеть — работа труднейшая. Много сложнее, чем показывать, как и болтать языком куда проще, чем слушать говорящего или тем более молчащего! То, что в глаза само бросается, и то увидит далеко не каждый, что уж говорить о сокрытом и робком?! А ведь и оно нуждается в том, чтобы быть увиденным!
— Но что же мне делать? — спросил Мишка, чувствуя, что, несмотря на долгие разговоры, ничего толком не узнал и только еще больше запутался: живая Москва, которую надо защищать, и участь эта выпала почему-то ему, вовсе жителю Заволжья, далекого